Карамболь - Дегтев Вячеслав Иванович

Ко мне подходит ланиста, хозяин гладиаторской школы, толстый обрюзгший рударий-вольноотпущенник Гай Аврелий Скавр по прозвищу Хряк — когда-то он и сам был гладиатором, очень удачливым, Великая Шлюха-Судьба благоволила к нему, и потому за несколько блестящих побед ему вручили деревянный меч-рударий, знак свободы, и он основал эту школу мирмиллонов. Говорят, что легендарный Спартак тоже был мирмиллоном…

— Ну что, Сармат, готов умереть, как подобает гладиатору — под овации?

— Я готов победить — под рукоплескания.

Ланиста довольно хохочет, хватаясь за отвисший этрусский живот со рваным белым шрамом поперек. Ему нравятся такие ответы. Ему нравятся бесстрашные, рисковые парни. Сам был таким. Потому и предложил мне это условие — бой сразу против двоих. В случае победы — свобода и мне, и Любаве (с ее хозяевами все уже договорено). И я принял его предложение. Чего тянуть кота за хвост — или покойник, или свободный.

— Молодец. Помни, завалишь этих быков — ты свободен. Забирай свою бабу и вали в свою Скуфию-Тартарию, живи в норе и питайся… чем там? — навозом и лошадиной кровью. Ха-ха-ха! Только вряд ли тебе это удастся — выпустят они из тебя кишки, эти волкодавы. Смотри, какие…

У меня нет желания уточнять: кто же они — быки или волкодавы? — передо мной, за решеткой, разминаются два сводных брата, мои соперники, Гней Фламин Секунд Куцепалый и Авл Помпилий Секунд. У Фламина это тридцать восьмой бой, он боец первой, высшей степени, деревянных мечей-рудариев у него уже три, но каждый раз после освобождения он возвращался и недавно запродался в четвертый раз, на этот раз приведя с собой еще и младшего брата, — он в четвертый раз подписал контракт, где есть сакраментальные, как тут говорят, слова: «Можно жечь, вязать, сечь и казнить мечом». Фламину прочат судьбу Публия Остория, знаменитого безжалостного гладиатора по прозвищу Кинжалозубый, который утверждал, что человек человеку в этой жизни волк, потому и победил в пятидесяти боях и умер в глубокой старости, овеянный легендами.

Поэтому вчера, когда ланиста устраивал прощальную попойку, так называемый «свободный пир», — кто-то бравировал, пил и шутил, кто-то угрюмо молчал и даже плакал, — все отводили от меня глаза, все знали, с кем я сражаюсь и что я уже не жилец. Уже покойник.

«Да святится имя Индры! Он — бог наших мечей; бог, знающий Веды. Так воспоем же мощь его и славу».

А за решеткой братья Секунды, кончив разминаться, приносят петуха в жертву своим родовым богам, пенатам и ларам; поливая их статуэтки горячей петушиной кровью, каждому говорят: «Даю тебе, чтоб ты дал мне», — косо посматривая в мою сторону. Римляне, народ жестокий и бессердечный, боями, кровью и смертью отмечают годовщины и юбилеи, освещение храмов, победоносные окончания войн, прекращение моровых поветрий — по неделе, в месяц. Начавшись на Бычьем Рынке как траур по поводу смерти сенатора Брута Перы, гладиаторские бои вскоре стали увеселением, к которому толпа привыкла настолько, что однажды не дала хоронить высокопоставленного чиновника, пока его наследники не раскошелились на бои. В самом деле — не люди, а волкодавы…

Два питбуля, которые стоят в синем углу, нетерпеливо зевают, выражая презрение противнику. Они уверены в победе. Что это за противник, какой-то растрепанный волчишко, видали они таких. Все эти алабаи, среднеазиатские или кавказские чемпионы, — для них семечки, десять минут и готовы, то же самое будет и с этим глупым волчком, которого привезли откуда-то прямо из леса. Ни школы, ни понятий… — вот что написано на их самодовольных, самоуверенных широких мордах. Короче, волк уже, считай, не жилец.

И тебе становится его жаль.

Ты смотришь сквозь сетку на волка, и вся его недолгая жизнь как на ладони.

Родился он под вывороченными корнями старого осокоря. Вырос на чистом волчьем молоке, и с молоком матери впитал главное качество настоящего волка — свободу. Его отец, старый седой бирюк, у которого вся морда была в шрамах, был нежным папашей, и когда приносил добычу, ласково повизгивал, подзывая волчат; а еще он любил повыть на утренней и вечерней заре. Когда выл, отец преображался. Голос его был чист и преисполнен восторга; иногда ему отзывались два-три переярка-холостяка, в их несмелых голосах сквозили хрипловатые нотки, и чудился в них вопль отчаяния и одиночества. Отцу часто вторила мать, и тогда они слаженно пели вдвоем, с упоением и любовью, голоса их сплетались в сложнейшие построения, свивались и рассоединялись, и в той песне было все: любовный и дружеский призыв, накал охотничьей страсти, траур по товарищу, радость общения. Через песню волки передавали друг другу новости. Однажды отец споет о давно всеми забытом, о том времени, когда он ухаживал за волчицей, тогда еще невестой, и был еще соперник, волк с обгрызенным ухом, и они сцепились драться, и карнаухий стал побеждать, тогда на помощь пришла волчица-невеста, и вдвоем они прикончили немилого… Волчицу это старое воспоминание расстроит, и она больно укусит папашу за щеку.

Старый бирюк был помешан на вокале. Он отвечал на человеческое пение, на музыку транзистора, на охотничий рог. Однажды он отозвался на тепловозный гудок. Эта страсть вскоре его и погубит…

Ко всему прочему, отец не был добычлив. Частенько возвращался с пустыми зубами. Тогда он смущенно подходил к матери и виновато подставлял ей под укус свою шею, демонстрируя смирение. Мать ворчала недовольно, брала его за холку и начинала трясти, и он отрыгивая то, что удалось за день нахватать: остатки какой-то шкуры, две-три полевки, кашица из старых груш-падалиц… Отец был странный волк: летом он любил есть на бахчах арбузы; выбирал спелый арбуз, катил его до оврага, там арбуз разбивался, и оставалось спуститься и упиваться сочной мякотью.

Но вскоре отца не стало — он отозвался на охотничью вабу и был застрелен, — жизнь сделалась еще тяжелей. Правда, к ним стал частенько наведываться их дядюшка, материн брат, молодой переярок, который жил неподалеку от логова. Когда был жив старый волк, переярок подобострастно припадал к земле и подставлял в знак покорности под его зубы свою шею. Теперь он выступал гордо и важно — он стал кормильцем. Это тоже был необычный волк, он охотился, кажется, исключительно на лисиц. Каких только лисиц не таскал! Кроме обычных рыжих носил крестовок, с черным крестом на плечах, сиводушек, с белыми манишками, замарашек, с темными пятнами на морде; не бывало разве что черно-бурых. И волчата выжили. Когда он приносил добычу, мать выражала радость: смотрела ему пристально в глаза и повизгивала на одной ноте, а волчата благодарно лизали ему губы.

Носил он и собак. А когда наступила осень, они, подросший выводок, стали охотиться за дворнягами. Выманивали притворным бегством наиболее рьяных псов за околицу, и тут начиналось пиршество. Но лучше и легче всего была охота за гончими: собаки азартные, гонят — лают, аж легкие рвут, до рвоты, до кровавой пены. Волки, ориентируясь по голосу гончака, забегали ему под гон, и мясо само прибегало в волчьи пасти.

Можно считать, что возмужал наш волк на собачьем мясе. Но вскоре местным охотникам надоел этот форменный разбой, они устроили облаву, и в живых остались лишь волчица-мать и наш герой: они перепрыгнули через флажки, первой волчица, за ней он, тогда уже переярок, остальные остановились, повернули назад, и их постреляли. В момент прыжка через флажки и у волчицы, и у переярка самопроизвольно-судорожно освободился кишечник. Потрясение было настолько велико, что они с полкилометра бежали, на ходу выблевывая содержимое желудков. С тех пор собак он не трогал.

На арене между тем вовсю — бой. Сражаются две пары гладиаторов. С одной стороны гопломах в таком же красочном вооружении, как раньше, говорят, выступали самниты, со щитом-скутумом и мирмиллон в шлеме в форме рыбки, босиком, с овальным щитом и прямым мечом; с другой стороны два негра-нубийца, один вооружен как ретиарий, с сеткой, трезубцем и кинжалом, другой вооружен фракийцем, в шлеме с крылышками, с кривым мечом и круглым щитом всадника. Негры, хоть и крупные, мускулистые ребята, на бой, давно известно, жидковаты. Один струсил сразу, и его тут же закололи. Другой, тот что «фракиец», долго бегал вокруг арены, под свист и улюлюканье толпы. Наконец и его достал мирмиллон своим гладиусом. Он упал на песок, отбросил в сторону оружие и поднял черную лоснящуюся руку с выставленным пальцем — просил пощады. Часть зрителей, особенно верхние трибуны, где сидело много женщин и подростков, поднимали пальцы вверх — пусть живет! — и если б они пересилили, то раненого увели бы через «врата выживших», но основная масса богатеев опустила пальцы вниз, — пусть умрет! — трусов и плохих бойцов тут не щадят. Пересилили богачи.