Карамболь - Дегтев Вячеслав Иванович

В последний набег на римлян захватили мы богатый приграничный город, у самого моря, два дня ели-пили, пировали-веселились, и тут порешили мы с Любавой соединить жизни наши, чтоб Числобог одну веревку-судьбу нам свивал, одни числа богам называл, и чтоб умереть нам в один день — как принято у нас. И был в том городе лабиринт, чудо света, и решили мы в нем уединиться, от завистливых, ревнивых глаз скрыться. Зашли, забрели, а назад нас вывели уже враги — через трое суток…

И вот теперь я гладиатор, а она — служанка у какой-то матроны. Хорошо хоть — в одном городе… Все время обучения в гладиаторской школе я пытался вырваться в город, правдами-неправдами, хоть на часок, и разыскать ее, любушку, ладушку, лапушку мою, но тщетно. Условия были строгие, чуть что — безжалостно драли плетьми-«кошками»; лишь самых послушных, и то под конвоем, отпускали в квартал Субуры, где располагались лупанарии, «обиталища волчиц», дешевые публичные дома, в которых абонементная, из терракота, марка равнялась по стоимости яйцу и где гетеры-ветеранки, лупы-волчицы, были, как правило, уже без зубов, а то и без волос. Меня не отпускали никуда, меня на ночь заковывали в цепи. Как дикого зверя… Драться учили деревянными мечами, удары отрабатывались на дубовых чурбаках; в конце обучения позволяли драться тупыми мечами, но в два раза тяжелее боевых.

Больных, старых или безнадежно искалеченных гладиаторов отвозили на остров посреди Тибра, который в насмешку назывался «Остров Эскулапа» — умирать. На том острове жила стая страшных собак-уродов, совершенно на собак не похожих, коротколапых, гиенообразных, с толстым туловищем, с тупыми мордами, которые питались исключительно человечиной.

Рекс с распоротым брюхом все равно лезет в драку, он ухватил волка за ухо, чуть ли не висит на нем, весь хрящ изжевал, его кишки вылезли и волочатся по земле, но он висит, питбули особая порода собак, это супер-собаки, а точнее, не совсем уже и собаки, а скорее некие киберы с обличьем собачьим. Они почти не чувствуют боли в азарте драки. Гейм, желание драться, боевой задор у них настолько силен, что после двухчасового боя им всегда делают противошоковую терапию, ставят капельницу с глюкозой, вымывают из организма шлаки, иначе могут отказать печень и почки, настолько организм обезвоживается.

Рекс висит на ухе у волка, он уже совсем измочалил его, а «папа» Цезарь пытается волка душить. Но только слишком коротки клыки, разрушительного, глубокого укуса не получается, челюсть излишне широка, и потому клыки, верхние и нижние, не смыкаются, как у волка или даже у обычных собак, такая широкая пасть приспособлена душить, а короткие, разъобщенные клыки лишь прокалывают шкуру в разных местах, далеко друг от друга, но не рвут ее и не режут. У волка же шея очень толстая, с густой шерстью и мощной мускулатурой; мускулатура настолько мощная, что волк запросто вскидывает на плечи теленка, оттого шея у волка и не гнется, он вынужден поворачиваться всем корпусом, чтоб оглянуться.

Волк вдруг резко изворачивается и располосовывает Цезарю лопатку — до ключицы. Режет ему мышцы так, что пес не может наступать на ногу — она у него отказывается действовать.

Изловчившись, волк вскидывает Рекса на спину и отбегает с ним в дальний угол ринга. Помимо воли вспоминается слышанное от того же Виталика, что у одного матерого волка на загривке шерсть была вытерта до кожи — баранов и собак носил. Там он сбрасывает Рекса с загорбка, кишки при этом еще более вываливаются и разматываются, но Рекс упорно держится за ухо волка, тогда волк с треском перекусывает собаке заднюю лапу, слышно, как хрустят кости, и тебе бросается в глаза то, что хозяйка собак зажимает в ужасе свои уши ладонями, — бледная, еле сдерживающаяся, чтоб не завыть, по-бабьи, в голос. Влезла, дурища, в мужскую, жестокую игру без правил. Получи-ка холодный кровавый душ. Думала, все в жизни постигла!

Я, сильно прихрамывая, подхожу к центру арены, опираясь на топор-клевец, я демонстрирую свою немощь. Братья, несмотря на раны, ликуют, они чуют близкую победу, даже опытный Фламин поверил. Они кидаются на меня с торжествующими криками. «Кого любят боги, Сармат, тот умирает молодым. Умри же!» — кричат они в победном раже. Рано вы торжествуете… Я закрываюсь щитом от одного, а другого, крутнувшись, бью наотмашь, через спину, своим клевцом — такого они явно не ожидали, этот прием только у нас используется. Чекан, пробив кожаный, с пластинами, панцирь-лорису, входит в грудь Помпилия. Он кидается в сторону и выдергивает клевец-чекан у меня из рук. Кровища хлещет из него, как из быка. Фламин бросается к нему, закрывает его своим щитом-скутумом. Пожалуй, с одним Фламином биться было бы гораздо тяжелее, Помпилий, конечно же, очень сильная для него обуза. Ну так мне же на пользу. Нельзя его убивать, пусть Фламин крутится возле брата, пусть горячится и переживает, пусть делает ошибки — иначе мне несдобровать.

Я не нападаю, я стою, покачиваясь, демонстрируя слабость, в которую, похоже, никто уже не верит, и это Фламина еще больше бесит, еще сильнее заводит. Хорошо! Пусть теряет самообладание, пусть нападает. Пусть совершает ошибки. Во мне же звучит старинный гимн нашего племени: «Телеса наги от сырой земли, кости крепкия от камени, кровь-руда от черна моря, наши помыслы чисты — от облак небесных», — звучит во мне родной гимн. «Богу Сивому служит Жива, у нее в руке злата чаша, подает Жива чашу — и пьет Сива, и плещет Сурью на долины и поля». Помогите, Сива и Жива. Помогите! Чтоб не пришлось обращаться мне за помощью к ведьме Путане. У которой зубы — черные каменья, ноздри ее — пещеры в скалах, груди ее — холмы-курганы, волосья ее — кусты колючие, бедра ее — два горных кряжа разбросанных, а руки ее — мосты над бездной, живот-лоно ее — иссохшее море. Помогите, светлые силы! Последний раз прошу.

После чего чую прилив сил, будто Жива оросила-оживила меня, окропила чудодейственной Сурьей. Я нападаю первым, бью мечом, и опять достаю обоих, особенно Помпилия, а Фламин успевает достать меня, теперь по другому бедру полоснул. И опять я отскакиваю, и опять перетягиваю бедро тряпкой — уже обе ноги мои в крови, вот и пригодились кожаные штаны, без них бы до кости достал. Штаны набухли моей кровью. Но Фламину тоже не мед. Тем более, его связывает брат, который сейчас уже, кажется, не годен ни на что. Но он еще живой… Он нужен мне живым, Помпилий. Иначе трудненько придется. Все-таки Фламин гораздо сильней меня и опытней.

Но вот Помпилий ложится. Бить его нельзя. Пока он не встанет или пока трибуны не вынесут ему приговор. Теперь руки у Фламина развязаны. Он гонится за мной.

Рекс отпускает ухо волка и лежит, тяжело дыша, облизывая свои выпущенные кишки. Собак ставят в один угол, волка в другой. Дают команду драться! Гейм! Гейм! Рекс не поднимается, он поджимает хвост и вдруг начинает скулить. Это полная победа волка. Полный скрейг. Цезарь бежит на волка, но в последний момент хвост у него опускается, и он отворачивает в сторону. Его пускают еще раз. Гейм! Но в этот раз даже и хвост у него поджат. Он опять делает отворот. И так три раза. Все! Скрейг! Собака сама признала себя побежденной. Но и волк еле стоит на ногах. Кровушки ему собачки пустили порядочно. Он полузадушен. В нескольких местах шея прокушена. Уши измочалены, обе лопатки в крови. Но хвост его не поджат. Он, как напряженное полено, вытянут вдоль тела. Волк готов продолжать драться… Но лишь только собак убирают, как и волк падает замертво.

Собак хозяйка уносит на руках, причитая над ними по-бабьи. Их тут же начинают зашивать, ставят капельницу. Ты же берешь волка за хвост, тяжело волокешь к машине. Здоров бирючина — килограммов семьдесят, не меньше. Волк выиграл бой, но сам, кажется, издох — от ран и перенапряжения. Жаль, конечно, настоящий был боец. Умер молча, как гладиатор. Что ж, решил ты, нужно вывезти его за кольцевую дорогу и похоронить где-нибудь.

И вот джип взревел и помчался. Но уже за кольцевой волк вдруг очухался, пришел в себя, и неожиданно руку твою пронзила боль. Да он кусается! Ах, серый разбойник! Ты его везешь, как порядочного, в он что позволяет себе?! До крови, блин!