Карамболь - Дегтев Вячеслав Иванович

Тормозишь на обочине. Открываешь дверь и, с помощью Виталика, монтировкой выталкиваешь волка из машины. Бирюк кувыркается в кювет. Кособоко поднимается, жадно хватает алой пастью грязный снег и на полусогнутых плетется к каким-то чахлым кустам. Израненный, полузадушенный, но не побежденный. Забинтовав руку, ты сигналишь ему: прости, брат! Сам виноват… И едешь в каком-то просветлении на «стрелку» с итальяшками и прочими всякими сицилийцами. Черт, мафия называется. Коза ностра! Хрен они нас возьмут — ни голыми руками, ни обутыми ногами. Мы им зубья-то пообломаем.

Небось, не раз еще вспомнят нашего знаменитого генералиссимуса и его «чудо-богатырей», с которыми он, как нож сквозь масло, победоносно прошел по Италии, — с такими мыслями крутишь ты баранку, и на мизинце у тебя поблескивает перстень из «кригсметалла» с руническим знаком коловрата-ярилы.

Фламин гонится за мной. Я подпускаю его совсем близко и резко останавливаюсь он налетает на меня. Гремят щиты. Я бью его. Бью не по тем правилам, как учил ланиста, а так бью, как впитал с молоком матери, — я бью сбоку и снизу, кривым мечом-акинаком, как серпом. Против таких «варварских» ударов у римлян до сих пор нет надежной защиты. Ну так тем хуже для них. Он рубит меня сверху — классически. Я легко отражаю его удары — лишь искры летят в песок…

Через несколько мгновений, а может, минут или часов, обменявшись ударами, мы отскакиваем друг от друга. У меня все плывет перед глазами, я вижу вдруг Любаву — она стоит у самой арены, и глаза ее полны слез… Фламин медленно опускается на колени; медленно вы-ра-ни-ва-ет щит, меч падает, вываливается, выскальзывает у него из вялых рук. Похоже, достал я его. И достал, кажется, не слабо. Это вам не с неграми, мать вашу так…

Подхожу к нему. Заношу над его потной, окровавленной головой свой кривой акинак с елманем на конце. Мгновение, и головушка его покатится по грязному песку. Помпилий со звериным ревом отползает в сторону, выставив руку с поднятым пальцем, просит у толпы пощады, — следующим будет он… А Фламин пощады не просит, он вяло закрывается руками. «Ну, Сармат! Не тяни!» — шепчут его белые губы.

Но я опускаю меч и отбрасываю его в сторону. Арбитр что-то кричит, размахивает руками. Трибуны взрываются вдруг криком: «Жизнь! Свобода! Vita! Liber! Жизнь! Свобода!»

Видно, народ требует сохранить братьям жизнь, а меня освободить. Ко мне подбегает радостная Любава. Суетится вокруг меня, перевязывает раны, целует, обливаясь слезами. По ее ликующим глазам я догадываюсь, что мы свободны.

Мы выходим из цирка, мы поскорее стремимся уйти из этого про́клятого города, из этого страшного мира жестоких римлян, мы выходим через Мычащие Ворота — на север, потом на восток, домой, домой! Скорее! Пешком, на повозке, по каменистой Фламиниевой дороге, пошли, побрели, поползли — и все на северо-восток, домой. Домой!

Это наши с вами предки. Наш праотец и наша праматерь. В них семя каждого из нас, всего нашего племени, всего нашего рода. Через две тысячи лет — в каждом из нас их кровь…

«Ибо Солнце вышло из лица Рода, Месяц светлый — из груди Рода, Звезды частые из очей Рода, Зори ясные — из бровей. Ночи темные да из дум Его, ветры буйные — из дыхания…»

Дойди же, батько! Доведи, довези, дотащи его до родимой земли, мать-берегиня наша!

БЕЛАЯ НЕВЕСТА

(Романтическая повесть)

Кому приходилось бывать в Геленджике, тот рано или поздно узнает о дольменах в горах, о том, что в этом городе подолгу жил когда-то писатель Короленко, даже насажал для своего туберкулезного брата длинноиглой пицундской сосны, что сейчас в нем проживает сын Левы Задова, отставной полковник Вадим Зиньковский, а также актер-карлик, снимавшийся в фильме «Асса», и что на набережной в любую погоду стоит летом индеец Коля. Индеец настоящий, из Бразилии, с Амазонки. Осень-зиму Коля где-нибудь что-нибудь сторожит, а весну-лето неизменно стоит на набережной, фотографируется с отдыхающими… Но не всякий слышал про его отца, который как раз и привез Колю в Россию. А вот мне так посчастливилось с его отцом даже познакомиться и подружиться. Случилось это совершенно неожиданно.

Я прогуливался по набережной, и вдруг из одного приморского ресторанчика с экзотическим названием «Влюбленная анаконда» услышал рвущие душу слова полузабытой песни:

Это пел моложавый, подтянутый, совершенно седой старик, и я не смог пройти мимо, зашел, присел, заказал пиво и сидел под матерчатым тентом, нежился в солоноватом, теплом морском ветерке, что веял-сочился с залива и, потягивая темное «Сталинградское», слушал выступление весьма недурного ансамбля из молодых девчат — они пели по очереди старинные русские романсы. Аккомпанировал им давешний старикан с породистым, чисто выбритым лицом и манерами аристократа, он, поставив ногу на стул, играл на семиструнной гитаре, необычной, «приталенной» формы (в прошлом веке такие гитары делал мастер Краснощеков) и глубокого, чистого звучания. В перерыве я подошел к маэстро, поблагодарил за игру, за старые, печальные, полузабытые песни, спросил, чей инструмент — он оказался мастера Безгина, моего земляка, — мы разговорились об особенностях гитар, о всяких мелких нюансах, и в конце концов я подарю ему свою книжку «Русская душа», в которой заглавный рассказ именно о русской семиструнной гитаре, а прототипом главного героя является Иван Егорович Безгин, а также упоминается и Краснощеков с его инструментами. На радостях музыкант выпьет со мной пива, хотя доктора давно уже не рекомендуют, и вдруг станет рассказывать настолько удивительную и экзотическую историю, в которую поначалу совершенно не верилось. Да и как тут поверить — просто Стивенсон какой-то! Впрочем, судите сами…

Он рассказал, что происходит из русских эмигрантов первой волны — его мать была дочерью последнего киевского губернатора по фамилии Околотков. Отец происходил из мелкопоместных, незнатных дворян Бартеньевых. Во время гражданской войны родители его оказались в Харбине, где в двадцатых годах он и родился. Там же окрестили его Вадимом, там же пошел в реальное училище. Учился, честно говоря, не ахти, точные науки не давались, зато любил, как ни странно, латынь, естествознание, столярное дело, музыку и гимнастику. Модест Наркисович Завалишин — учитель латыни, краснодеревщик и гитарист-любитель, игравший «на слух», — был первым его музыкальным наставником. Потом, по случаю, пришлось поучиться какое-то время и у самого Алеши Димитриевича, знаменитого уже тогда цыганского певца и гитариста, который собирал полные залы публики, которого лично знали Шаляпин и Вертинский, но учеба была недолгой, — вскоре цыгане подхватились и чуть ли не в один день откочевали в Индию, на свою, как они сами выражались, пра-прародину. Потом, стороной, удалось узнать, что Димитриевич жил в Бразилии, Аргентине и Испании, а в шестидесятых годах перебрался в Париж, где и обретался в ресторане «Золотая рыбка» до самой своей смерти в восемьдесят шестом году. Им восхищался Высоцкий, выступал с ним вместе, они мечтали о совместной пластинке, — да не судьба. В Аргентине одна монаршая особа удостоила Димитриевича титула «барона» (оттуда и пошло это звание среди цыган), в Париже его называли «Королем цыганского романса». Вот у него-то и пришлось немножко поучиться моему визави.

В тридцатых, когда в Харбине активизировался НКВД, когда людей стали хватать чуть ли не на улицах, средь бела дня, народ русский валом повалил из Манчьжурии. Вместе с остатками семеновского воинства, с казаками-гуранами барона фон Унгерна, попали его родители сперва в Австралию, оттуда часть русских уехала в Парагвай, Аргентину и Бразилию. Семья Бартеньевых обосновалась в Бразилии, сначала в городе Белен, который стоит при впадении в океан реки Пара, а потом перебрались в порт Макапа, — этот город находится в самом устье Амазонки. Река там — как море, приливная волна поднимается вверх по течению чуть ли не на тысячу километров, в хорошую погоду даже в цейсовский бинокль другого берега не рассмотришь, и вместе с рукавами наберутся все двести верст. Недаром в старину ее называли — Южноамериканское Средиземное море.