Наперегонки с луной - Ли Стейси

Я киваю в ответ. Из ее расшитой сумочки торчит уголок блокнотика.

— Что ты писала все это время?

Элоди заталкивает блокнот поглубже в сумочку и закрывает ее.

— Я писала письмо маме. Хотела, чтобы она знала: мне очень горько оттого, что меня не было рядом, когда ее настигла смерть. Если бы я только знала, как это произошло…

Нет, я никогда не смогу Элоди это рассказать! Но мне так хочется дать ей хоть какое-то утешение, которое и мне самой нужно.

— А моя мама была гадалкой. Она верила, что о характере человека можно многое сказать по чертам его лица. У твоей мамы было миниатюрное личико. Это означает, что она была очень дисциплинированной и практичной. Я уверена: она была человеком дела и уж точно не стала бы просто сидеть, оплакивая свою судьбу. Если на ее пути встречались неприятности, она наверняка стремилась побыстрее решить проблему и идти дальше.

Элоди молча кивает, отрешенно глядя куда-то вдаль.

— У нее глаза были большие и ясные, что является признаком ума и сообразительности. И в них отсутствовали темные крапинки. Это значит, что она действительно очень любила свою дочь, наверное, даже жила ради тебя.

Элоди на миг отворачивается. Я слышу, как она всхлипывает.

И у меня глаза на мокром месте, ведь у моей мамы этих крапинок тоже не было… О чем она успела подумать перед смертью? Знала ли, как сильно я ее люблю?

— Живчик уже воняет, — резко прерывает наши страдания Элоди. — Надо его скорее отварить.

Я тут же встаю и поднимаю свой конец туши.

— В Китае принято писать покойным родственникам короткие сообщения и сжигать их, тем самым как бы отправляя в мир иной. Ты тоже можешь сжечь свое письмо.

Элоди смотрит в небо. Она пытается разглядеть на проплывающих облаках свою мать? Что греха таить: я тоже иногда смотрю туда же в поисках моей.

Проходя мимо мексиканок, мы приглашаем их к нам на ужин. Они из вежливости кивают, но ничего не обещают. Может, их отпугивает наш внешний вид? Или окровавленный мешок, который мы тащим? Но у них же столько ртов — и всех надо кормить!

Вот уже карусель, полянка, а за ней и наш лагерь показался. Мы проходим мимо палатки семьи Панг, на которой сушится разноцветная одежда. Интересно, они придут к нам сегодня вечером? А может, к нам вообще никто не придет?

Ход моих мыслей неожиданно прерывает премилая картинка: у костра, попивая чаек, беседуют А-Шук и директриса Крауч. Я от неожиданности чуть Живчика себе на ногу не уронила! Увидев меня, А-Шук слегка поднимает свою чашку в знак приветствия и кивает. Директриса же ставит чашку на блюдце, и выражение ее лица мгновенно скисает, как сливки, политые сверху лимонным соком. Она что — узнала про пиявок? А если и так — почему тогда так мирно беседуете А-Шуком?

Может, любовь к чаю перевесила неприятие «дикарей»? А у А-Шука, в свою очередь, одиночество оказалось сильнее недоверия к иностранцам? Как бы там ни было, сейчас они выглядят как две половины шахматной доски, скрепленные посередине.

Минни Мэй направляется к нам, ведя на веревке корову. Девочка, похоже, высвободилась из-под опеки Джорджины и теперь нее свое время с удовольствием тратит на уход за нашей кормилицей. Живое мясо двигается намного быстрее, чем наш Живчик. Хотя корова то и дело останавливается, выщипывая одуванчики.

Когда они подходят ближе, Минни Мэй с ужасом смотрит на наш окровавленный мешок, почти не замечая нас самих, грязных и изодранных.

— Надеюсь, это не один из собратьев нашей коровки, — тихо говорит она, словно боясь испугать животное

Элоди чуть ли не рычит:

— Лучше не язви — не то отведаешь моих тумаков!

Я улыбаюсь: мне-то известно, что кулаки у Элоди достаточно крепкие, так что лучше поскорее сменить тему:

— Солдаты не приходили, не приносили еду?

— Нет, но приходили из Красного Креста. Принесли одеяла, свечи, одежду и корыто для стирки. — Перечисляя все это, Минни Мэй загибает пальцы.

— А что насчет еды?

— Они сказали, что еду принесут завтра.

Корова протяжно мычит. Минни Мэй деловито осматривает ее соски.

— Надо бы подоить! — Она ласково треплет корову за ухо. — Хорошая девочка! Даешь нам молоко весь день! Мы будем называть тебя Святой Коровкой.

Наш лагерь сильно изменился. Границы его очерчены но кругу лапником и шишками. На тележке, заменяющей нам кухонный стол, стоит ведро с ирисами — странный, но все же милый акцент.

Франческа что-то жарит на одном из костров, а Хэрри и Кэти мастерят ширму из простыни и колеса от телеги. Они привязали один конец простыни к колесу, а само колесо закрепили веревкой на дереве. Получилась ширма, и теперь там будет туалет — нам больше не придется бегать по кустам! Наверное, Тому понравилось бы такое оригинальное решение.

Я пытаюсь представить себе на борту корабля «Благословенный» Тома. Вот он стоит — надежный, как корабельная мачта, — и смотрит в бинокль куда-то на север. А может, он уже узнал о том, что у нас здесь произошло землетрясение, и умоляет капитана Лу вернуться. Я так скучаю по Тому! Как пламя по своей тени!

У нас все хорошо, Том. Твой отец — настоящий герой. И он в хорошем настроении. Где бы ты ни был, не волнуйся. Просто береги себя.

Джорджина и сестры из Бостона разбирают корзины из-под фруктов, полные различной посуды. Теперь и она у нас есть. Котята лежат в большой форме для торта — этакий шар из черного и рыжего меха. Они держатся за жизнь всеми четырьмя лапками. Одна из девочек начинает щекотать котенка мокрым лоскуточком. Тот переваливается на спину и пытается сосать тряпочку. Девочки мило улыбаются.

Когда у человека есть о чем или о ком заботиться — это прекрасно! Вот Минни Мэй нашла утешение в трогательной заботе о корове. В моей памяти снова всплывают воспоминания о Джеке. Нет, Джек, не сейчас — у нас много дел до вечера.

Франческа наконец замечает нас, с трудом волочащих тушу.

— Ну, охотники, что добыли?

— Его зовут Живчик, — отвечаю я.

Франческа указывает ложкой на малярную тележку:

— Кладите вашего дружка вон туда.

И вот мы с Элоди уже на финишной прямой. У меня так болят плечи! А руки отвисли, наверное, до самой земли. Кажется, Живчику самому было бы легче нести нас, чем наоборот.

— На счет три. Готова? Раз, два, три!

Мы сделали это! Мы донесли Живчика до лагеря, Тележка трещит под его весом, но не ломается. Хэрри и Кэти заканчивают сооружение туалета и присоединяются к нам. Хэрри поправляет свои огромные очки:

— Виду вас обеих, конечно…

— А ты что, собралась наши портреты писать? — огрызается Элоди.

— Как вы его добыли? — удивляется Кэти, показывая пальцем на Живчика. — Украли с корриды?

— Ну нам действительно пришлось побороться за него, — отвечаю я.

— Вам? Бороться?

Элоди улыбается и смотрит на меня:

— Как только в воздухе запахло деньгами, противник тут же сдался.

Да, Элоди, конечно, та еще помесь напыщенного павлина с ядовитой змеей, но иногда она бывает чертовски права,

Вдалеке я вижу, как двое мужчин тащат в нашу сторону большое поваленное дерево.

Франческа, держа сковородку за ручку, мастерски встряхивает ее — и помидоры, дружно подскочив, делают синхронное сальто и плюхаются обратно.

— Девочки, ну вы же не можете появиться на званом ужине в таком виде. Я попрошу мистера Фордхэма натаскать воды в наше новое корыто. Мы бросим в него горячий кирпич, чтобы вода нагрелась. А потом вы первыми опробуете наш новый туалет класса люкс.

Я спрашиваю ее, кто такой мистер Фордхэм, — но в этот момент те двое с бревном перешагивают через границу нашего лагеря, выложенную лапником, и кладут бревно между двумя палатками.

— Мистер Фордхэм! — окликает Франческа. Тот убирает упавшие на глаза волосы и улыбается девушке. Его улыбка напоминает гримаску, какая появляется палице младенца, собирающегося пукнуть.

Я узнаю в нем того молодого человека, которому мы вчера вечером отдали спагетти. За ним стоит еще один юноша. Он хорошо одет: на нем светлый костюм и шляпа с красно-синей лентой.