Под вересковым небом - Танзен Метте

Я иду дальше, бегу по своим ожившим воспоминаниям: сначала в гостиную с кожаным гарнитуром, потом в обе спальни. Интересно, какого размера эта квартира? Семьдесят квадратных метров? Или даже восемьдесят? В любом случае места достаточно. И во всем есть потенциал: здесь есть камин, потертый дощатый пол можно обновить, а старые деревянные двери просто прекрасны.

Возможно — я возвращаюсь бегом на маленькую кухню — стену, которая ведет в гостиную, можно было бы демонтировать: тогда в нее попадало бы больше света. А ванную — я открываю узкую дверь в прихожей — нужно все равно переделывать. Но тогда — я оборачиваюсь вокруг своей оси — квартира бы просто идеально подошла мне, то есть подошла бы навсегда. Я возвращаюсь в гостиную, опираюсь руками об узкий подоконник и смотрю в окно на освещенный луной двор, на Лобекхоф, на могучие деревья в саду.

Неужели это действительно реально? Я на ферме Лобекхоф, жизнь на Люнебургской пустоши? Здесь, с Лив и ее детьми? Мы откроем наш собственный магазин деликатесов и будем изобретать для наших покупателей все новые и новые продукты? Может ли это стать правдой? Может быть, это был бы тот самый дом, которого мне так не хватает?

Мысль об этом трогает меня, я сглатываю — и беру себя в руки. Потому что сейчас мне нужно сохранить трезвую голову. Новый магазин и ремонт квартиры влетят в копеечку. Я прикидываю в уме, какая прибыль останется от рождественской лавки, и прибавляю ее к оставшимся деньгам на своем сберегательном счету. Сумма, которая выходит, и близко не покроет расходы. Конечно, я могла бы взять кредит, по крайней мере для магазина. На мой взгляд, нам обязательно нужно открыть его — все-таки в качестве рекомендации у нас теперь есть успех рождественской лавки. Но что мне делать с квартирой? Где взять деньги? Теоретически Лив могла бы отремонтировать квартиру и сдавать ее мне, это могло бы даже быть выгодно для нее за счет более высокой арендной платы. Но если я правильно поняла Виллема, у нее у самой денег в обрез.

Мое тело пробирает дрожь. Бррр. Я так погрузилась в свои мысли, что даже не заметила, как же наверху холодно. Эти помещения, в которых никто не живет, явно не отапливаются. Я растираю плечи, которые покрывает только легкая пижама. Пора возвращаться в теплую кухню Лив, там лучше соображается.

Я бросаю последний взгляд на комнаты, выключаю свет и закрываю за собой дверь квартиры. И когда я снова оказываюсь на длинном балконе, я вижу ее: она висит прямо напротив, в поле зрения, которое открывается только сейчас. Сюжет мне неизвестен. Но известно все остальное: мазки кисти, которые танцуют на холсте так легко, будто кто-то взбил подушку — и перья закружились в воздухе. В этом есть что-то импрессионистское, но цвета слишком насыщенные, слишком барочные.

На стене напротив висит картина моего отца.

Ужасно холодно

Моя дорогая Мари, ты знаешь то место, где я влюбился. Береги его.

Лето, 1986 год

Под посвящением на обороте — его подпись. Она безошибочно узнаваема. Он написал эту картину летом, когда умер.

Я снова переворачиваю холст. Он небольшой, его можно легко снять и отнести вниз, на кухню Лив. Мой взгляд снова скользит по танцующим вразнобой мазкам кисти, изображающим старый сарай — место, где отца нашли без сознания более тридцати лет назад. Это именно то место.

Я отодвигаю от себя картину на середину стола. Все в этой картине очевидно. Даже это — сентиментальное — посвящение. Ведь мою мать звали не Мари. Но кто она — женщина, в которую влюбился мой отец?

Во рту появляется неприятный пресный привкус. Я знаю этот вкус, обычно я чувствую подобное, когда меня тошнит. К тому же мне все еще холодно. Ужасно холодно.

Я делаю большой глоток воды и поворачиваюсь к печи. За стеклянной дверцей тлеет маленький уголек. Я отхожу от обеденного стола, достаю из корзины пару небольших поленьев, которые легко загораются, и кладу их на тлеющие угли. Если повезет, печь скоро снова загорится. Я иду в гостиную, снимаю пижаму, одеваюсь. Расстилаю постельное белье и слышу, как на улице кричит совенок. Ну и что, подумаешь!

— Совы — самые верные птицы на всем белом свете, — повторяю я слова мамы.

«Ваша верность была всего лишь шуткой, — так и хочется мне крикнуть ей. — Твой муж тебя обманывал. И меня тоже». Меня охватывает злость. «Что бы он сделал с нами, если бы не умер тем летом, — продолжаю я диалог со своей матерью, — кого бы он выбрал? Нас или ту, другую? Мари».

Я не могу выкинуть это имя из головы, даже когда собираю сумку и когда возвращаюсь на кухню, чтобы снова уставиться на картину отца. И это значит — уставиться в неизвестность. Неизвестную жизнь моего отца. Мари, Мари, Мари.

Я вспоминаю длинный коридор в нашем пентхаусе, все те картины, с которыми я чувствую такую сильную связь, которые сопровождают меня уже так долго. Моя святыня. Но одного фрагмента пазла не хватало всегда: холста, который мой отец взял с собой в старый сарай летом 1986 года и который так и не был найден. Теперь я знаю, где он был все эти годы: на ферме Лобекхоф. Но кто его сюда принес? Мари? Да кто это, черт возьми, такая?

Дрова в печи на кухне начали гореть. Я поднимаю глаза, смотрю на языки пламени, теряюсь в мыслях, чувствах, воспоминаниях. Я упиваюсь ими и отдаю себя этому упоению. Спустя, по ощущениям, вечность яркое пламя гаснет, и я замечаю, что стало светлее. Я выглядываю во двор. Наступает раннее утро.

Хорошо. Хорошо, что эта ночь подходит к концу. Я хватаю свою парку, достаю шапку из бокового кармана, надеваю все на себя и выхожу на улицу. Меня встречают холод, воздух. Я иду назад, в сад. Отсюда видно окно в детскую комнату Валери. Я замечу в любом случае, если там что-то произойдет.

Пока я понимаю только, что я не одна. Клуни, кот Лив, бродит по клумбам. Заметив меня, он меняет направление и ускоряет шаг.

— Ну что, разбойник, — приветствую я кота, когда тот начинает тереться о мои ноги.

Я наклоняюсь к зверьку, скольжу рукой по его бархатной шерсти. Выпрямляюсь — и замечаю, что в саду стало еще больше жизни: Виллем выходит из своего вагончика на краю сада, поднимает руку и кричит:

— Привет! А ты ранняя пташка!

От этой радостной интонации мне становится больно. Мне совсем не весело.

Выражение лица мужчины тут же меняется.

— Фрауке, у тебя все в порядке? — Виллем подбегает ко мне почти так же быстро, как Клуни, и осторожно кладет руку мне на плечо.

— Ах, Виллем, — это все, что я могу сказать.

Затем мужчина обнимает меня (наверняка я выгляжу просто ужасно) и крепко прижимает к себе. Как же хорошо!

— Лучше? — спрашивает он, когда я вскоре отстраняюсь от него.

Я киваю.

— Кто такая Мари? — спрашиваю я совершенно неожиданно.

— Маму Лив зовут Мари, — мужчина изучает меня внимательным взглядом.

Из моей груди вырывается стон:

— Я так и думала. А когда Лив родилась?

— Дай-ка припомнить, — Виллем хмурится. — Должно быть, в 1987-м, в мае. — Мужчина снова задумывается. — Да, все верно, в этом году Лив исполнилось тридцать два.

Я прикидываю в голове цифры.

— Значит, это правда, — бормочу я.

— О чем ты, Фрауке? Что правда?

— Это правда, что Лив — моя сестра. У моего покойного отца был роман с ее матерью.

Вот и всё. Правда всплыла, теперь это ни для кого не секрет.

— Пойдем, — Виллем осторожно берет меня за руку. — Посидим в моем вагончике, и ты расскажешь мне все. На улице слишком холодно.

Так мы и делаем. Я сижу на корточках у крошечного складного столика и рассказываю Виллему все без прикрас. Всю эту жалкую историю. Я заканчиваю свой рассказ — и идеальный образ моего отца, моей святыни, рассыпается. Вот так просто.

А Виллем? Он просто сидит, внимательно слушает и доброжелательно смотрит на меня. С этим доброжелательным лицом, в которое я смотрю, я могу поделиться всем своим горем, пока слова не закончатся. На некоторое время становится так тихо, что я слышу, как в соседнем хлеву блеют козы. После этой паузы Виллем кладет руку мне на предплечье.