Druzhba - Жанси Дания

Впрочем, песок я легко зачерпываю совком, настолько его много. Иду в прихожую, не рассыпая, страшно горд новой ловкостью, такой бесполезной и смешной. Весь путь до двери выложен толстым слоем, но я хожу туда-сюда, выношу из дальней комнаты во двор, высыпаю… Похоже на работу в юрфирме. Закончил героически один проект, молодец, вот аврал-эскаватор подвез новые кейсы, насыпайте. Только перепиши еще пятидесятый раз этот и тот документы, потому что перекрестные ссылки после всех исправлений клиента и его наконец аппру́ва стали кривыми. Отгружайте.

Нет, так далеко не уедешь. Снаружи под солнцем и жарко, и, едва подует ветер, сразу мерзну. Лучше не высовываться без куртки. Иду обратно, вижу в коридоре железное ведро с прожилками разных оттенков. Такие и не найдешь сейчас. Беру его и собираю песок уже в него, подталкивая совком.

В Муйнак надо съездить. Купить еды, средств для мытья, а если повезет, еще и пылесос помощнее. Что смогу найти в этом удаленном краю. Длинная улица с хибарами по бокам и кучка трехэтажек – все, что видел, пока ехали. Из детства помню магазинчик, похожий на пещеру, темный, маленький, даже по форме округлый и заросший чем-то у входа, где-то в соседних домах, вряд ли он теперь работает. Взял бы сразу такси из Нукуса и накупил всего там. И зачем я экономил. Теперь все равно придется колесить уже тут, искать аксессуары для уборки и базовой жизнедеятельности. А то занимаюсь весь день Микки-маус-бизнесом, как говорит один из партнеров нашей юрфирмы, Андрей Геннадьевич, он в Штатах учился.

Звоню таксису, денег на счет положил сразу побольше, хватит и на месяц… Saidbek Muinak taksi. Такси в Нукусе все белые, а в Муйнаке цвета застиранного тренча. Такой, только не застиранный, с иголочки, носит как раз Андрей Геннадьевич. Ездит на мерсе, черном и элегантном, не сам, с водителем, разумеется. Saidbek Muinak taksi на экране… Ладно хоть номер телефона я додумался взять. Идут гудки, Саидбек не поднимает трубку. А я стою один на один с пустыней и солью.

Из окон по правую сторону пески, и пески, и пески, по левую, чуть в отдалении, – невысокие кустарники и домики, заспанные, неживые, с покосившимися заборами из прутьев и досок. Запустение. Вот как выглядит и что означает – лузеры, потеряшки. Дурацкое слово: сразу видишь замызганную детскую варежку или шапку, точно уже никому не нужную, натянутую на штырь на площадке среди поблекших высоток или старых домов центра. Потерянные и все потерявшие заброшки. И я потеряшка, лузер, что здесь, что дом получаю в наследство в этой пустыне шоп-шайтанской, как папа всегда ее называл, к жизни и непригодной. Если б этот дом хотя бы в самом дальнем Подмосковье был…

Да и все мы, мальчики и девочки, что приехали в Москву из провинций делать карьеру, искать себя – такие же потеряшки, нет, лузеры. Обслуживаем богатых дяденек и тетенек, что готовы откусить друг у друга головы, урывать последнее и загонять в долги того, кто просто оказался по другую сторону баррикад от клиента, что вгрызаются из-за каждой копейки и безделицы, высчитывая компенсации пострадавшим, и платят тут же не глядя, из представительских расходов за каждый свой ланч или коктейль в лучших местах города. Мечтаем стать такими же.

И я, softy [35], размазня, не могу быть жестким, профессиональным, цельным. Говорить, выглядеть как адвокат, как Андрей Геннадьевич. Как мне тогда стать таким же. Но сдам когда-нибудь этот чертов адвокатский экзамен. И уже сейчас надо говорить, выглядеть как успешный адвокат, перестать быть размазней и мямлить. Больше года бегаю в паралигалах [36], пусть у нас это и называется почетно младшим юристом. Всех, кто начинал со мной и даже позже, или повысили, или они сами ушли. Выношу на улицу полное ведро песка. Высыпаю. Как это бесполезно все, беспомощно. Берусь за телефон. Saidbek Muinak taksi на экране, черные точечки сероватых квадратных букв. Трубку не берут.

Андрей Геннадьевич совсем не такой, как мой папа. Будь перед глазами с детства такой пример, как шеф, каким я вырос бы, интересно. Хваткий он, и обаяет любого, и надавит, если нужно. Безупречные речь, одежда. Хотя сам волчище, дикий, неприрученный. Настоящий адвокат, профессионал. Андрей Геннадьевич. Я тоже так смогу. Преодолею свою нелепость. Неприкаянность, безволие, привычку брать сторону заведомо слабую за просто так. Еще это дурацкое желание вникнуть, понять мотивацию, чувства каждого. И ладно чтобы опрокинуть, сделать всех, как настоящий крепкий адвокат. Нет, только преумножаю свои нюни и каждому уступаю без споров. Как последний лузер. Я научусь быть профессионалом, научусь бить в цель. Юля, моя старший юрист, говорит, что умею к себе расположить, люди верят сразу и подписывают бумажки «как зайчики». Что это сильная моя сторона. Но держаться надо уверенней, чтобы и клиенты тоже доверяли, понимали: я знаю, что говорю. И отстоять смогу и себя, и их. Как Андрей Геннадьевич.

И все же эти родственники в последнем кейсе, такие разные: кто затихший, как под водой, кто, наоборот, рвется в бой, подискутировать бы, покричать. Неправильно все-таки, что сами отказываются от всех прав. Подписывают, кто не глядя, кто читая нарочито внимательно каждую строчку и все равно не понимая ничего толком. Спорят по ерунде какой-то несущественной, а в итоге все равно подписывают, отказываются от претензий к нашему клиенту. Получат компенсации эти смешные. И столько детей отравленных, до сих пор в реанимации три малыша. «Как будто Мишеньку продаю», – выдохнула одна женщина, подписывая. И в глаза мне на той встрече больше не смотрит, плачет.

Ох, я точно как папа теперь. Это он сетует на диване, кто и где неправ, кто и как берет взятки, ворует или демонстрирует глупость, безграмотность и непрофессионализм. А сам-то папа хороший и замечательный, только ничего, кроме своего татарского, не знает и не умеет. Тоже мне грамотный профессионал, эффективный, ага. Уже лет пять толком не работает нигде, пишет словарь современного татарского, который и публиковать никто пока не собирается. А то, мол, «мехлы хатын пальтосы» [37], как сейчас на этикетках пишут, можно понять и как «пальто для меховой женщины» – без него не разберутся, ага. Еще говорит, что мечтает собрать когда-нибудь разговорник татарского уже на рунической графике, воссоздать, как до принятия ислама могли послания друг другу писать. Только делом не заниматься. Лучше бы чипсы дальше продавал, честное слово. Нет, я не хочу так однажды скатиться, чтобы даже родственники или жалели, или посмеивались. Хорошо меня додумались отдать не в татарскую, а в английскую школу, потому что папа сначала порывался.

Мама – ладно, она женщина. Пусть учит своему татарскому, если так хочется, но папа, мужчина… Она и то до сих пор то косметику распространяет по всем знакомым, то БАДы какие-то. Мама погорела с челночным бизнесом несколько лет назад, в девяноста восьмом, тогда уже магазинчик отдельный сняла, и не в «Муравейнике», а почти в центре, где за Булаком маргинальная такая часть. Зато теперь вернулась в школу, успевает и то и другое. Да и надо же на что-то жить. А папа, папа слишком хорош для таких работ, филолог же татарский, инде [38], а не продавец…

«Хочешь научиться чему-то, учись всему, в том числе и плохому». Выгребаю песок и с силой бросаю в ведро, аж позвякивает. «Только так станешь профессионалом». Как будто что-то изменится, если вычистить этот дом в сердце пустыни: мироздание не рассыплется, не рухнет, напротив, выйдет на новый этап эволюции. И я с ним заодно. В голове голос Андрея Геннадьевича. Как он все-таки крут и как повезло мне, что тот делится иногда опытом, советует. Адвокат. Управляющий партнер в юрфирме. Мечта. Такой только и делает, что акцептует оферты, а они так и сыпятся, самые заманчивые. На первом этаже песок уже не таким слоем, только во внутреннем коридоре между крошечной прихожей и кухней потолще, там, где лестница на полуподвальный первый и на второй этажи, а еще дверь в баню. Здесь и окна-то, которые есть только вверху лестницы, не открываются. Дом бабушки казался огромным – теперь вижу, что совсем небольшой, а остальные хижины и вовсе крохотные.