Эдем - Олафсдоттир Аудур Ава

(Мне нравится слово manneskja, «человек», которое происходит не из датского, как кое-кто полагает, а является древнесаксонским заимствованием — mennisco, образованным от прилагательного mennisc, что, по сути, равнозначно исландскому mennskur — «человеческий».)

Также я заметила, что речь идет не о больших возможностях, открывающихся с приобретением земельного угодья, как это обычно формулируется, а просто о возможностях. Я позвонила по номеру, указанному в объявлении, и, поскольку во второй половине дня в пятницу лекций у меня не было, в полном одиночестве поехала на своем «пежо» по асфальтированной горной дороге на встречу с риелтором.

Снега на дороге почти нет, температура воздуха — восемь градусов. Я включаю радио и слушаю дневной выпуск новостей, в котором информируют, что в Австралии температура поднялась до пятидесяти градусов. Сообщается также, что сегодня Международный день переписи птиц, в связи с чем в эфир выдают интервью с орнитологом, который рассказывает, что из-за климатических изменений все меньше перелетных птиц мигрируют на зиму в теплые страны, превращаясь в неперелетных. Поэтому количество видов пернатых, которые зимуют здесь, постоянно увеличивается, говорит он. Я переключаю канал и слушаю группу Eagles, исполняющую «Отель „Калифорния“»: On a dark desert highway, cool wind in my hair.

Я прибавляю звук.

Риелтор сказал, что вдоль угодья (вообще-то, он употребил слово «участок») тянется длинная второстепенная дорога и что на последнем отрезке сориентироваться трудно, поэтому мы договорились встретиться на заправке, при которой имеется также магазинчик, на перекрестке прямо перед выездом с шоссе. Кстати, говоря о дороге, риелтор назвал ее околицей — довольно редким по нынешним временам словом, поэтому можно предположить, что человек он уже пожилой. Он спросил, какая у меня машина, и я ответила, что «пежо». И тут же уточнил, на летней я резине или на зимней, и я сказала, что на зимней, но не шипованной. Он заметил, что, мол, не страшно, поскольку этой зимой снега не было. Еще он поинтересовался, одна ли я буду, и я подтвердила.

Включив поворотник, въезжаю на заправку; риелтор стоит возле синего «лендкрузера» и ест хот-дог. Он подает мне знак рукой, запихивает в рот остаток еды, торопливо озирается в поисках урны для мусора, чтобы выбросить в нее салфетку, проворно забирается в джип и трогается с места.

Через некоторое время мы сворачиваем с шоссе, пересекаем луг и едем по той самой окольной грунтовой дороге, которая разветвляется и в одну сторону уходит к ферме. Мы продолжаем двигаться по разбитой колее, где двум машинам не разъехаться, и вскоре оказываемся на пустоши, почти начисто лишенной растительности, зато изобилующей плоскими камнями, застывшей лавой и песком. Я замечаю семенящих вдоль дороги белоснежных куропаток и сбрасываю скорость. На ум приходит слово «неприветливый», а поскольку одна ассоциация рождает другую, всплывают и «незащищенный», и «неприкрытый», «нагой». Наконец из-за пригорка появляется то самое «жилище». Вокруг дома лужайка, и, несмотря на пустынный пейзаж, трава и редкие колья ограды свидетельствуют о стремлении облагородить эту землю. А еще поблизости от дома я замечаю то, чего совсем не ожидала увидеть, — остов теплицы. Риелтор выбирается из машины с папкой под мышкой и стряхивает с брюк хлебные крошки.

— Приехали, — сообщает он. — Тут и заканчивается дорога.

Он роется в карманах в поисках ключей от дома, вставляет один из них в замок и пытается открыть дверь, но безуспешно. Повторяет те же манипуляции с другими ключами, но, видимо, он взял не ту связку, поэтому, отказавшись от дальнейших попыток, отходит на пару шагов, размышляя, как бы пробраться в дом иным способом. Одно окно разбито, и риелтор просовывает в него руку. Ему удается сдвинуть шпингалет и открыть.

— Стекло чем-то выбило, — предполагает он. — В этих местах ветер дует такой, что мама не горюй.

Риелтор окидывает меня взглядом.

— Вы постройнее меня будете, — говорит он с улыбкой.

Я пролезаю через окно и оказываюсь на выложенном плиткой полу ванной комнаты, с розовой раковиной, розовой же ванной и золотистыми кранами. Я отпираю входную дверь, и, проскользнув мимо меня, риелтор оказывается в доме.

Внизу есть гостиная с камином, из нее попадаешь в кухоньку и маленькую спальню, там же и ванная с плиточным полом, где, если верить риелтору, недавно заменили все краны. Некоторое время он перелистывает документы в папке и докладывает, что электричество, похоже, есть, а вот ни отопления, ни воды нет. Он нажимает на выключатель, и свет зажигается.

— Нужно вызвать сантехника, чтобы он взглянул на трубы, — заключает риелтор.

Дом почти пуст, если не считать плюшевого дивана бутылочного цвета, что стоит посреди гостиной, и постера в рамке на стене спальни. Видимо, его повесили прямо над кроватью. Риелтор оказывается возле меня, и, разглядывая изображение — руку с окровавленным ножом, я ощущаю некую напряженность. Судя по надписи и дате на рисунке, это рекламный плакат Фестиваля детективной литературы, состоявшегося в Даларне (Швеция) в августе прошлого года.

Риелтор прочищает горло:

— Хозяйка угодья — Сара Софониасдоттир.

Он смотрит на меня в ожидании реакции.

— Детективщица?

— Да, сама королева детектива. Сара С. Это она продает землю.

— Она здесь жила?

— Не совсем, она унаследовала угодье. Ее брат разводит овец на соседней ферме.

Несколько лет назад я вычитывала первый роман Сары С., и мне совсем не казалось, что у нее есть перспективы в качестве автора детективов. Но теперь, после выхода четырех романов, ее произведения переведены на десять языков, и недавно я наткнулась на газетную заметку о том, что ее последнюю книгу рекомендовали к прочтению в одном ток-шоу на шведском телевидении.

Шкафчики в кухне светло-зеленые и открываются нажатием металлической шишечки на дверце. Они пусты, если не считать запечатанной зеленой упаковки кофе «Брагакаффи» и фарфоровой сахарницы, расписанной синими цветочками, которые напоминают колокольчики. Я снимаю крышку с сахарницы — там сахар, и мне приходит в голову: fúkki — «плесень», смешное слово.

Когда мы завершаем обход нижнего этажа, риелтор лихо взбирается по крутой лестнице, ведущей на чердак, который он определяет как спальную зону. На чердаке вполне можно жить, и там есть большое слуховое окно, которое риелтор открывает ровно настолько, чтобы туда можно было просунуть голову. Карабкаясь по лестнице, он запыхался и некоторое время молча стоит у окна.

— Дом, может, и не в идеальном состоянии, но вид отсюда прекрасный. Да еще в такую погоду, и особенно для человека со вкусом, — добавляет он, придерживая створку окна, чтобы и я могла посмотреть. Угодье вытянулось до ледниковой речки, которая змеится среди песков, и ее журчание эхом отдается в доме. Высунувшись в окно, я различаю серебристое поблескивание глыбы льда, которая плавает на поверхности воды. Я затворяю окно, а риелтор вновь раскрывает свою папку, напоминает мне о размерах угодья — двадцать два гектара — и обобщает все преимущества владения, которые, очевидно, сводятся к возможностям для достойного человека.

— Как видите, в доме требуется кое-какой ремонт, — заключает он.

Я припоминаю, что, когда ехала по окольной дороге, заметила клубы пара, что поднимались из каменистой почвы, и риелтор, полистав свои бумаги, подтверждает, что район действительно геотермальный.

— Тут написано, что землю бурили в поисках холодной воды, а нашли горячую.

Протягивая мне руку на прощание, мужчина сообщает, что сам он не особый книгочей, поэтому Сару С. не читал.

— Дислексия, — добавляет он и вроде как о чем-то размышляет.