Дом на Птичьем острове. Книга третья: Белый ворон - Муляр Таша

– И как же вы мирились?

– Ну, проходило время, и я отходил, жизнь же продолжается.

– А она?

– Жена? Жила, будто ни меня, ни ссоры не было.

Василиса так не умела. Для нее состояние ссоры было подобно маленькой смерти. Она с детства шла мириться первой. Ее не смущали друзья Игоря, часто подшучивающие над ней, не выводили из себя проделки Наташи, которая тоже пыталась посмеиваться, и не всегда по-доброму. Василиса сглаживала конфликты, умело выходила из них, не давая унижать себя, деликатно ставя на место обидчика, могла и свою вину признать, если чувствовала, что сама виновата. Состояние мира для нее было важнее собственных амбиций.

Лишь однажды, когда мама утаила от нее смерть Паши, она долго не могла себя заставить простить. Понять не получалось еще дольше… Да, пожалуй, только не так давно она смогла осознать, что же тогда двигало матерью. Слишком серьезно и больно ее ранило то предательство.

Однажды потеряв любимого, она боялась прожить такую боль еще раз, может, поэтому долгое время не вступала в отношения, придумывая себе все новые и новые предлоги не быть замужем. А теперь с Колей, с ее Колей, было все иначе. В нем сошлись все ее представления о любимом, все детские и девичьи мечты… В нем было что-то от ее отца – не зря же говорят, что девочки выбирают мужчин, похожих на отцов. Хотя чем он похож? Точно не внешностью, но было в нем что-то неуловимое, какой-то стрежень, воля или сила, которая удерживала Лису подле Николая.

Она находила в нем черты и Юры, и Макса, по чуть-чуть от всех, кого она когда-то любила или мечтала полюбить, останавливая себя, не разрешая, а то и запрещая. Теперь же от нее это не зависело, она просто любила так как умела: пронзительно, остро, чувственно, проникновенно, ощущая себя его частью, и это чувство настигло ее слишком, даже неприлично рано, когда они только-только встретились.

Хотя нет, на их первом свидании, там, в кафе, куда Коля привел ее за руку, она еще не могла любить его. Просто удивлялась возможности такой встречи, присматривалась, узнавала знакомые черты, которые нравились ей в других, а тут они все открылись в одном человеке. А Коля просто говорил: долго, увлеченно, смакуя детали, вспоминая моменты своей жизни, чтобы щедро поделиться ими с ней.

Говорил о своей маме. Это было настолько необычно и удивительно, что она слушала завороженно, удивляясь про себя. Вспоминая шаблонные фразы про маменькиного сынка, тут же сама себя стыдила и говорила, что он совсем не такой, всматривалась в его лицо, стараясь запомнить каждую морщинку, впитывала его улыбку – так не улыбался никто из тех, кого она когда-либо знала… Да и сейчас, спустя год после их знакомства, она, думая о муже, в первую очередь представляла его серые дымчатые глаза, в которых сквозь туман то и дело выныривали наружу веселые солнечные лучи, озарявшие его самого изнутри, и его улыбку, абсолютно мальчишескую, искрящуюся и открытую всему миру.

Как в человеке военном – а она до Коли никогда с военными дела не имела, и они все представлялись ей суровыми и холодными, – в нем было много истинно мужского, жесткого, цельного, но внутри у него был совсем другой мир: чувственный, открытый и невероятно ранимый. Его-то она и полюбила.

Мы любим в человеке не внешность, настоящая любовь – это единение душ. Внешность с годами меняется, а душа всегда остается прежней. И если вы соприкоснулись на уровне души, это самое настоящее сокровище, которое нужно беречь и приумножать, помогая друг другу становиться лучше, – вот мерило крепкого брака.

Василиса продолжала брести по лесу, ругая себя, что так легкомысленно поступила, по сути бросив своих мужчин в столь тревожную для всех них минуту. Коля ее уже точно ищет, Егор волнуется, и она своим поведением сделала еще хуже там, где нужно было поддержать.

От чувства вины она ускорила шаг, свернув в сторону, где, как ей показалось, все-таки шумит дорога, в надежде выйти на шоссе, а там уж она разберется.

Ей хотелось скорее увидеть Колю, обнять мужа и сына, за которого тоже тревожилась, хотя он вроде бы еще не понял всей серьезности произошедшего или ей так казалось. Егор по мере взросления становился все менее открытым, переживания держал в себе. Перестал рассказывать, как дела в школе, что его тревожит, и выведать, о чем он на самом деле думает, было почти невозможно. Лиса переживала, а Коля ее успокаивал, говорил, что это возраст такой. Сегодня же Егор вообще молчал.

– Что там у него внутри творится? – произнесла она вслух, вздрогнув от звука своего голоса, остановилась и огляделась еще раз. – Нет, не туда опять вышла. Ну надо же!

Она уже устала, ноги промокли окончательно, руки и щиколотки саднило от порезов острой колкой травой и ожогов крапивы, платок сбился, а тут еще и комары окружили звенящим роем, выгоняя ее из своего царства.

– Господи, ну почему нельзя вот так подумать – и оказаться дома! Ну что со мной не так? Зачем я тут брожу? – в сердцах, совсем по-детски громко проговорила Василиса.

В кустах что-то промелькнуло, и на ее голос выбежал большой черный пес с горящими в лесном полумраке угольными глазами, запахом потной мокрой псины и высунутым от бега розовым влажным языком. На темном кожаном потертом ошейнике болтался обрывок веревки.

Василиса остолбенела от неожиданности и страха. Собака остановилась напротив. Настороженно принюхалась. И что-то для себя решив, подбежала ближе к замершей от страха Василисе и стала дружелюбно прыгать вокруг нее, словно встретила старую знакомую.

– Ты кто? – спросила Василиса, поежившись и оглядываясь по сторонам в поисках хозяина пса, но внутренне чуть расслабилась, увидев, как собака радуется.

Пес безостановочно лаял, суетился, подскакивал, чуть отбегал в сторону, потом опять возвращался, смотрел на Василису, снова лаял и опять чуть отбегал вперед.

– Ты что, зовешь меня? – сообразила она, еще раз оглянулась, убедившись, что никого нет, и последовала за собакой, размышляя, что за веревка болтается у нее на ошейнике.

Собака убегала вперед, терялась среди деревьев. Потом возвращалась за Василисой, суетилась вокруг нее, поскуливала и опять куда-то бежала.

Мокрые ноги заледенели, идти было трудно, к вечеру на лес вместе с сумерками опустился чуть заметный морок тумана.

«Погоня за собакой по тому же самому лесу… Какие удивительные ситуации подбрасывает нам жизнь», – размышляла Лиса, то и дело спотыкаясь о коряги. Она уже отбросила в сторону увядший пучок крапивы, с которого начался этот лесной поход от самой себя и своей семьи. Шла с пустыми руками, поеживаясь от холода и растирая себе предплечья.

У них с Егором тоже была собака, и она вот так же бежала за ней по этому лесу, по той самой тропинке, которая ведет к станции от крайней улицы садового товарищества.

Лайт был маленький, с толстой кругленькой малышачьей попой, которая то и дело перевешивала его то на одну, то на другую сторону, со смешными пухлыми лапами и гладкой насыщенно-рыжей, похожей на бархатную подушку шерсткой. Пузико, лапы и мордочка были абсолютно рыжими, а от носа до затылка тянулась, как ленточка, белая полоска. У него были милейшие, стоящие торчком полупрозрачные розовые ушки и малюсенький черный нос. Одним словом, красавчик необыкновенный! Порода была необычная и даже загадочная, Василиса о такой никогда не слышала – бассенджи. Узнал про эту породу Егор, а она списалась с заводчицей. Они с сыном ждали, пока щенок родится, потом – пока подрастет, и наконец-то им разрешили его забрать, когда тому исполнилось два с половиной месяца.

– Как назовем? – спросила Лиса, когда, выбирая из шести рыжих комочков с белыми пузиками и ленточками на лбу, Егор прижал к себе именно этого.

– Лайт! Я уже придумал! – быстро ответил сын.

– Почему Лайт? – удивилась Лиса.

– Мам, ну что? А подумать? – возмутился сын.

– А, Базлайтер тебе покоя не дает! – засмеялась она, переглядываясь с женщиной-заводчицей. – Подходит нам Лайт?