Наперегонки с луной - Ли Стейси

— Ты игры любишь? — спрашиваю я Хосе.

Тот заводит руки та спину, отчего его рубашка расстегивается.

— Смотря какие…

Тут ко мне подбегает одна из его сестер.

— Я люблю все игры! С какой начнем?

Как и в Чайна-тауне, молодежь и дети свободно говорят по-английски.

— Тогда давайте все встанем в большой круг! — громко предлагаю я.

Я зову прежде всего детей: мальчишек Вито, маленьких шведов, маленькую сестру мистера Фордхэма. Миссис Вито смотрит на меня несколько настороженно, но ее мальчишки уже бегут ко мне.

— Все вставайте за Хосе. Будем играть в «Две лягушки — разойдись!».

Дети быстро встают друг за другом. Выглядят они забавно — словно клавиши пианино.

— Встретились две лягушки, — начинаю я. — Им обеим надо пройти по узкому мосту: первой на один берег, второй — на другой. Но они не хотят пропускать друг друга. Поэтому они решили так: кто первый рассмешит противника, тот и выиграл, а рассмеявшийся уступит дорогу. Итак, правила игры: никого не трогать, не закрывать глаза. Тот, кто рассмешит соперника первым, победил. Победитель играет со следующим по очереди.

Взрослые с любопытством смотрят на нас: одни с полуулыбкой, другие обнявшись, третьи — как, например, мистер Вито — пожевывая фруктовый пирог. Краем глаза я вижу, как Оливер Чэнс так и сверлит меня глазами, отхлебывая из кружки теплое парное молоко. Он заправил большой палец свободной руки за свой промасленный ремень на штанах, у которых, в отличие от брюк Тома, нет стрелок.

Я опять сажусь на корточки перед Хосе.

— Ты готов?

Хосе плотно сжимает губы и смотрит своими шоколадными глазами прямо на меня. Я с ним легко справлюсь. Он еще очень маленький и даже не умеет корчить смешные рожицы. Если ты хочешь править королевством, начни с малого: научись владеть собой, малыш! Остальные дети собираются вокруг нас.

Я начинаю энергично двигать бровями. Джек никогда не мог удержаться от смеха, видя, как я это делаю. Хосе как по команде приоткрывает рот. Остальные дети начинают скакать, как лошадки, кудахтать и махать руками, изображая куриц.

Перед тем как расхохотаться самой, я исполняю следующий трюк: шевелю ноздрями. Хосе изо всех сил хмурит брови, чтобы не рассмеяться. А теперь коронный номер: рожа мертвой рыбы. Я выворачиваю губы, таращу глаза и шевелю ушами.

Хохочут все дети. За ними и взрослые — детский смех так заразителен! На лбу Хосе выступает пот. Он кривит рот так, что тот становится похож на хоботок.

Я ничего не могу с собой поделать: мои губы больше не слушаются меня, и я смеюсь, попав в свою же ловушку.

Хосе тычет в меня пальцем и голосом триумфатора заявляет.

— Я победил!

Притворившись расстроенной, я встаю и говорю:

— Сдаюсь!

Это хорошая игра, потому что в итоге смеются все.

Франческа делает мне знак, что рагу готово, и начинает раскладывать его по тарелкам. А у детей самый разгар игры. Они шумят и громко смеются Их смех — как вода на мельницу, и вот уже все взрослые дружески беседуют.

Я подсчитываю гостей тридцать четыре человека. Не хватает еще десяти. Наконец-то Элоди выходит из палатки — и тут же приковывает к себе взгляды. Ее быстро окружают, а она ведет себя как истинная хозяйка и распорядительница, мгновенно и точно запоминая имена и выдавая нужные реплики. И все это у нее выходит так ловко и непринужденно, как у священника, раздающего просфоры для причастия. На бревне сидит директриса Крауч. Она оценивающе смотрит на собравшихся вокруг Элоди гостей: именно так, как она всегда смотрела на нас в колледже.

— Мисс Вонг? — окликает меня Оливер Чэнс.

У него квадратное лицо (признак амбициозности) и гладкие, словно только что выбритые, щеки.

— Какую хорошую игру вы предложили детям! Они так счастливы! — Он старательно выговаривает по-английски каждое слово.

— Спасибо!

— Вы из Чайна-тауна?

Улыбка вмиг сползает с моего лица. Когда мужчина спрашивает девушку, не из Чайна-тауна ли она, потом, как правило, он делает ей непристойные предложения.

— Я не из таких! — резко отвечаю я.

Оливер вмиг краснеет, а потом откашливается:

— Ой, простите, я не имел в виду… Я просто хотел сказать, что вам, наверное, было очень страшно узнать обо всех этих пожарах…

Я киваю.

— Мы всегда относили наши вещи стирать в Чайна-таун и… Э-э… Простите, я, кажется, опять невпопад. — Он морщит лоб и тяжело дышит. — Простите меня. Бабушка говорит, что я иногда резок, как имбирный пряник.

— Я никогда не пробовала таких пряников.

— В Германии их принято есть и дарить на Рождество.

Между нами проносится маленькая Бэсс Формам. Она подбегает к А-Шуку, который вопросительно смотрит на меня, плотно сжав губы.

— Давайте играть с нами! — просит его Бэсс.

А-Шук переводит взгляде меня на Оливера и только потом позволяет Бэсс увести себя в толпу детей.

Оливер пристал как банный лист. Я шумно вдыхаю и выдыхаю носом: так мама учила меня втягивать положительную энергию и избавляться от отрицательной. Этот молодой человек не причинит мне вреда. Он просто плохо говорит по-английски. И он здесь тоже не от хорошей жизни: возможно, у него нет больше дома или он потерял кого-то из родственников.

— Ваши родные сильно пострадали? — спрашиваю я.

— Почти нет. У дедушки перелом лодыжки. Но он держится. Он говорит, что в его возрасте надо радоваться, что еще можешь что-то чувствовать.

— Юморист ваш дедушка.

Мы наблюдаем, как сестры из Бостона развешивают на ближайшем дереве банки со свечами. На ветвях начинают плясать тени

— То, что вы здесь сделали, на голову выше, — говорит Оливер, не отводя от меня своего изучающего взгляда. — Так что считайте, что я ваш поклонник.

Раздается характерный звук — и все разговоры замирают: это мистер Фордхэм стучит ложкой о котелок с ароматным рагу.

— Слушайте! Слушайте все! Наша многоуважаемая леди приглашает всех к столу!

Стоящая рядом с ним Франческа смущенно краснеет.

— Но сначала… Не произнесете ли вы приветственную речь? — просит мистер Фордхэм Франческу, достаточно громко, чтобы все это слышали.

Франческа качает головой, а потом, отыскав меня глазами, показывает ложкой в мою сторону:

— Этот ужин — идея Мерси. Именно она собрала нас всех здесь сегодня вечером.

Все взгляды устремляются на меня. А я вдруг совсем теряюсь. Я, конечно, не подаю вида, но мне очень страшно. Да и вообще — могу ли я быть хозяйкой сегодняшнего вечера?

Делаю пару глубоких вдохов-выдохов. Джек был бы в восторге, увидев столько обращенных ко мне лиц: черных, смуглых, желтых, белых, всех возрастов и поколений, собравшихся в одном месте, где все рады друг другу.

Хоть мы и очень разные, нас объединяет пережитый ужас и надежда на то, что мы выживем. Такое неизгладимо, словно заставший в цементе след.

Элоди смотрит на меня так презрительно, словно снова хочет назвать меня выскочкой. Как ни странно, именно этот ее взгляд придает мне сил, и я наконец начинаю говорить. Мой голос дрожит.

— Возможно, идея этого ужина и была моя. Но то, что он состоялся, заслуга всех воспитанниц колледжа Святой Клары.

Кэти и Хэрри, только что появившиеся с пучками мяты и петрушки в руках, начинают радостно хлопать. И вот уже мне аплодируют все.

Ожидая, когда шум стихнет, я перевожу взгляд на деревья, словно ища у них подсказки, что говорить дальше. Но они лишь покачивают ветвями. Вдруг вдалеке появляются трое китайцев. Я чуть не падаю с лестницы, на которую забралась, чтобы меня было лучше видно. Хорошо, что меня подхватил мистер Чэнс. Приглядевшись, я понимаю, что это семья Панг. За ними следуют еще две семьи из Чайна-тауна, которых я не знаю. Они все же пришли! И они несут целую сковороду «Улова после землетрясения». Теперь здесь даже больше сорока четырех человек!

Мама, я сделала это! Может, теперь цифра четыре не будет такой зловещей для нас!

Китайцы легкими поклонами приветствуют всех и присоединяются к остальным гостям. Вот теперь я знаю, что должна сказать.