Мои Друзья (ЛП) - Бакман Фредрик

Художник прошептал в ответ:

— Ты тоже будешь там, Йоар.

А Йоар ответил:

— Конечно, конечно, я тоже буду.

Тед замолкает в поезде. Он смотрит в окно и узнаёт, где они. Очертания города и его самого становятся всё чётче и чётче. Наверное, никому никогда не бывает легко возвращаться в место, где прошло детство, там невозможно забыть, кто ты есть, сколько бы ты ни старался стать кем-то другим. Но для Теда сейчас вернуться домой невозможно, понимает он, потому что домом были люди.

Он не рассказывает Луизе, что все, кто сидел в той машине в тот день, в глубине души знали, что Йоар врёт, когда обещает, что будет в музее, когда художник выиграет конкурс. Йоар торопился любить, потому что знал, что у него не будет на это много времени. Июль кончился, завтра начинался август, а это означало начало отпуска его старика. Тед не рассказывает Луизе, что в тот день, когда Йоар угнал машину, его друзья краем глаза видели, как он время от времени встряхивает рюкзак, чтобы почувствовать вес ножа на дне, проверяя, что он всё ещё там.

Вместо этого Тед говорит:

— Пока мы сидели и смотрели на музей, Али сказала: «Ладно. Это была не твоя худшая идея». А потом она взяла Йоара за руку — так, как берутся за руки люди, которые принадлежат друг другу, будто касаться друг друга естественнее, чем не касаться. И Йоар не отдёрнул руку, не смутился, и это был первый раз, когда я понял, что они поцеловались. И я помню, как сидел на заднем сиденье и надеялся, что эти двое состарятся вместе.

Поезд останавливается. Тед закрывает глаза, набирает полные лёгкие воздуха, встаёт и берёт чемодан и коробку с картиной. Луиза следует за ним на платформу. Они приехали.

ГЛАВА СОРОК ВОСЕМЬ

Ничего в вокзале не ощущается как дом. Город, в котором вырос Тед, больше не существует, он даже не выглядит так же, как два года назад, когда Тед видел его в последний раз. Экскаваторы вгрызаются в землю, все здания покрыты лесами, оранжевая лента показывает, где нельзя ходить. Этот город постоянно сбрасывает кожу, и он отлично напоминает таким мужчинам, как Тед, что они принадлежат прошлому.

Тело Теда напрягается, он немного сжимается, почти будто ожидает удара. Луиза следует за ним в молчании, которое ей совсем не свойственно. В конце платформы открывается вид на море, и Тед на мгновение останавливается там. Если бы город недавно не построил роскошные апартаменты в старом портовом районе, отсюда можно было бы увидеть пирс.

Двое рабочих начинают забивать доску в землю неподалёку, и Тед подпрыгивает от звука, будто это был пистолетный выстрел.

— Ты в порядке? — тревожно спрашивает Луиза.

Он кивает. Это ложь. Он стоит и думает о Йоаре и о том последнем дне июля, о часах после того, как они были в музее, и всё, что он помнит, — это звук человеческой головы, которую ударили. Это, наверное, было ужасно, двадцать пять лет спустя он иногда всё ещё видит это во сне, хотя даже не слышал этого удара. Он боится звука, которого даже не слышал. Это самое худшее в живом воображении: оно работает во всех направлениях.

Он так часто думал об этом дне с тех пор, думал, что сила удара должна была быть такой огромной, что чудо, что вся голова не оторвалась. Потому что человеческое тело такое крепкое и такое мягкое одновременно, мы — смертельно опасное животное и при этом совершенно беззащитное. Кулаки и локти могут сломать рёбра и раздробить челюсти, один удар в висок может стать концом, одно-единственное неохраняемое мгновение может выключить мозг. Одного по-настоящему сильного удара достаточно. Мы думаем, что мы такие большие, а мы маленькие, хрупкие, жалкие.

То последнее лето детства длилось всего несколько недель, но оно будет жить внутри Теда всю его жизнь. Время весит больше, когда ты маленький. Оглядываясь назад, он никогда не помнит, чтобы Йоар говорил «я должен убить своего старика», — это было просто что-то, что Тед вдруг увидел в его глазах. Там не было злости, как ни странно, не было слепой ярости. Всё уже выгорело, внутри Йоара остались только пепел и холодный расчёт пятнадцатилетнего, который взвесил все варианты и пришёл к выводу, что это единственный оставшийся.

У него никогда не было шанса. Йоар был опасен, но мир был опаснее. Мир непобедим.

— Пойдём, нам сюда, — шепчет Тед.

Он несёт чемодан и коробку с картиной вниз по ступенькам к улице. Луиза следует за ним, нервно сжимая лямки рюкзака, глаза бегают во все стороны, будто она пытается узнать места из его истории.

Последний кусок пути они едут на автобусе, но выходят не на перекрёстке, где выросли все друзья. Они идут в другую сторону, к кладбищу. Луиза останавливается у ворот, не потому что Тед просит, а потому что чувствует, что пойти с ним было бы вторжением. Она бы сама не хотела компании, когда навещала могилу Рыбы.

Тед наклоняется у цветочной клумбы рядом с церковью, оглядывается, чтобы убедиться, что никто не смотрит, и срывает три маленьких цветка. Он останавливается у одной из могил, приседает и шепчет:

— Я их не крал. Они усыновлённые.

Потом он извиняется, что не принёс прах художника. Будто в этом была необходимость. Будто те четверо подростков двадцать пять лет назад не были любовной историей, принадлежащей друг другу навсегда, неразделимыми. Прах или не прах.

— Я люблю тебя и верю в тебя, — улыбается он и похлопывает по камню.

Потом он возвращается к воротам, поднимает чемодан и коробку с картиной и кивает Луизе:

— Пойдём. Уже недалеко.

— Куда?

— К концу истории, — говорит он.

Они проходят мимо больших красивых домов, где живут богатые люди. Потом мимо поменьше — для менее богатых, а скоро и совсем маленьких. Машины становятся ржавее, газоны — бурее, пока они наконец не поднимаются по холму вдоль узкого тупика, полного ветхих маленьких домиков. Тед останавливается перед последним, поднимается на узкую веранду и стучит в дверь. Когда дверь открывается, прошло двадцать пять лет с того лета, но глаза всё те же. У Луизы перехватывает дыхание. Она никогда его не видела, но, конечно, сразу понимает, кто этот мужчина в дверях.

Йоар.

ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТЬ

Есть особый способ скучать по кому-то — так можно скучать только по своим самым лучшим людям, когда тебе четырнадцать, когда вы расходитесь у своих домов и кожа холодеет, когда они отворачиваются. Тед помнит, что уже тогда почувствовал это, когда они сидели вместе в машине у музея. Он помнит, что ему было холодно, хотя светило солнце.

— Я не выиграю конкурс, вы просто разочаруетесь… — прошептал художник.

Он, наверное, ожидал, что Йоар разозлится, но вместо этого друг просто наклонился над рулём и спокойно показал на большое белое здание.

— Ты, чёрт возьми, выиграешь. Но это не главное.

— А что главное? — спросил художник.

— Главное — чтобы ты понял, что ты там свой, — ответил Йоар.

Мир полон чудес, но ни одно не больше, чем то, как далеко может унести молодого человека вера в него другого человека.

Они сидели там вместе, в гуле кондиционера машины, закрыв глаза и покачиваясь грудью. И это было всё их детство. Они сидели, пока Йоар не пробормотал:

— Серьёзно, Али…

— ЭТО БЫЛА НЕ Я! — сразу заорала она.

— Нет-нет, — хихикнул тогда художник, — это был я!

Они распахнули дверцы машины и вывалились, лежали на траве и кашляли, будто их отравили. Начало дуть по-настоящему, надвигалась буря, но даже это не помогало развеять вонь.

— Что ты ел? Труп? — простонал Йоар.

— Это те печенья, которые Тед всегда приносит, — defensивно сказал художник.

Они лежали, задыхаясь, на земле рядом друг с другом, и это Али повернула голову и увидела нечто совершенно чудесное: на лужайке перед музеем работал разбрызгиватель. Через десять секунд они все были мокрыми насквозь.

Это были их последние вдохи перед августом, лето больше не казалось бесконечным, скоро они станут взрослыми. Рассказывать истории трудно, но если бы кто-то действительно хотел рассказать историю этих четырёх друзей, он мог бы остановиться там, у машины перед музеем в тот день. Потому что тогда это была бы счастливая концовка.