Песнь гор - Май Нгуен Фан Кюэ

Дядя благодарно кивнул и отогнул уголок своего матраса. Под ним обнаружился пухлый конверт. Он взял его обеими руками и протянул бабуле.

Я подалась вперед, чтобы взглянуть на конверт. «Gửi Mẹ Trần Diệu Lan, 173 Phố Khâm Thiên, Hà Nội». Письмо было адресовано бабуле. Имени отправителя на конверте не значилось.

Дядя Минь взял ручку.

«Я хотел выслать его почтой, но боялся, что оно угодит не в те руки, — написал он. — Пожалуйста, прочтите его все вместе».

— Обязательно, но сперва выпей лекарство, — мама поглядела на свои часы.

Дядя Дат поправил подушки за спиной дяди Миня. Бабуля сидела, не отрывая взгляда от конверта, но открыть его не решалась.

Мама вернулась с чашкой, полной черной жидкости. От ее запаха я поморщилась. Мама остудила варево веером и поднесла к дядиным губам.

— Горькое, но зато поможет.

Дядя сделал глоток и содрогнулся. Запрокинул голову, высунул язык, покачал головой.

— Брат, прошу, выпей всё до капли, — сказал дядя Дат. — Отвары Нгок меня просто спасли! Я выпил где-то пятьдесят горшков, и погляди, какой я теперь силач! — Он напряг руки, и на них выступили бицепсы.

Дядя Минь хохотнул, прокашлялся, сделал глубокий вдох. Потом зажал нос и маленькими глотками осушил чашку. Мы захлопали.

— А теперь отдыхай, — мама уложила дядю. — Поспи. Поговорим, когда тебе полегчает.

Мы сели в кружок на полу, поодаль от кровати.

— Только не шумите, — попросила мама.

Конверт так и оставался в бабулиных руках. Тетя Хань потянулась к нему. Открыла, достала содержимое, и тут из ее пальцев выскользнул еще один конвертик, с виду старенький.

Совсем короткое письмо. Оно тоже было адресовано бабуле, только отправитель уже был на нем указан — Нгуен Хоанг Тхуан, мой погибший дядя.

Бабуля округлила глаза.

— Это его почерк! Сынок мой, сыночек!

Мама схватила бабулю за плечи, а у меня голова пошла кругом.

— Откуда это у него?! — спросила тетушка Хань. Тот же вопрос крутился и у меня в голове. Дядя Дат посмотрел на кровать. Дядя Минь отвернулся от нас, видно было только его костлявую спину.

Мама забрала у бабули письмо дяди Тхуана и стала читать вслух.

Донгха, Куангчи, 15/2/1972

Дорогая мама!

На пороге нового года, года Мыши, я думаю о тебе. О, как же хочется сейчас быть с тобой, с моими братьями и сестрами! Сидеть у горшка, где кипит bánh chưng [43], наслаждаться ароматом этого пирога из клейкого риса, наполняющего дом уютом.

Как ты там, дорогая моя мамуля? Как Хыонг, сестра Нгок и сестра Хань? Получали ли вы вести от братьев Дата, Санга и Хоанга? Если нет, не беспокойтесь. Они ловкие и сильные. Скоро мы все вместе вернемся домой.

Я слышал, мама, что бомбежки Ханоя становятся всё ожесточеннее. Пожалуйста, берегите себя и прячьтесь под землей. Если получится, уезжайте в какую-нибудь деревню, там безопаснее.

Я мечтаю о том дне, когда смогу вернуться к тебе, домой, мама. По всему Вьетнаму сотни тысяч матерей ждут с войны своих сыновей и дочек. И сегодня в свете небес надо мной я вижу глаза этих матерей — и твои, мама.

Как вы отмечаете Tết [44] в этом году, мама? Получится ли купить клейкий рис и свинину, чтобы приготовить bánh chưng? Продают ли еще на улицах ветви цветущей вишни, как прежде? Как же я скучаю по этим красным и розовым цветкам, торчащим из бамбуковых корзин или украшающим багажники велосипедов!

Тебе бы понравилось справлять Новый год тут, в джунглях, мама. Что за пир мы сегодня устроили, поймав в ручье рыбу! Тебе бы понравились плоды крассоцефалума, которые я сам приготовил. А знаешь, что мне вчера встретилось по пути? Желтый цветок mai! Его бутоны пророчат конец войны и мое возвращение к тебе! Тогда я снова буду рядом, точно маленький ребенок.

Мама, я очень скучаю.

Твой сын,

Тхуан.

P. S. Моего товарища командировали на Север, так что передам письмо ему. Пожалуйста, скажи Хыонг, Нгок и Хань, что я пишу письмо и им. Надеюсь, скоро смогу и его отправить.

Слезы обожгли мне глаза. Дядя Тхуан так любил пироги bánh chưng, что всегда упрашивал бабулю приготовить их к Новому году. Но после его ухода на фронт она уже их не делала.

— Бедный братец. Он так любил нас и жизнь, — проговорила тетушка Хань, нагнувшись вперед, точно кто-то ударил ее в живот. — Тхуана убили такие, как он, — она ткнула пальцем в дядю Миня.

— Хань! — дядя Дат схватил ее за руку и опустил ее. Потом посмотрел на бабулю, которая прижала к щеке письмо дяди Тхуана.

— Он воевал за Южную армию! — прошипела тетя. — Мне соседи сказали. Есть только одно объяснение тому, что письмо оказалось у него в руках.

— Не суди, пока не узнаешь всех подробностей, — бабуля расправила плечи, взяла конверт побольше, достала непрочитанные страницы и отдала мне. — Хыонг, читай, только четко. И не останавливайся, пока не доберешься до конца.

Нячанг, 16/12/1978

Дорогие мама, Нгок, Дат, Тхуан, Хань и Санг!

Это Минь. Я пишу эти строки через двадцать три года после нашей последней встречи. Поверьте, я много раз начинал это письмо, а потом разрывал в клочья. Хочется столько всего вам рассказать, но не знаю, с чего начать. Как облечь океан моей тоски по вас в простые слова? Я и рад бы поговорить с каждым из вас лично, но что, если мы больше не увидимся?

Тхуан, я получил твое письмо в 1972-м, через несколько месяцев после того, как ты его написал. Я держал в руках твои слова и смеялся от радости, что ты пережил Земельную реформу, а потом плакал, потому что и ты попал в кровавую мясорубку войны. Младший мой братец, как ты теперь? Дат, Санг, Нгок и Хань, а вам пришлось уйти на фронт? Есть ли у вас ранения?

Мама, как же тебе удалось сбежать от убийц? Прости, что не смог дождаться тебя и взять с собой на Юг. Как знать, может, тогда мы бы все уже жили в свободной Америке, одной семьей. Я поступил как самолюбивый трус, сбежав, не дожидаясь твоего возвращения. Как старший сын в семье, я должен был о тебе позаботиться. Но не справился с этой обязанностью. Мне очень стыдно.

Дорогая моя семья, со дня нашей разлуки произошло многое. Начать стоит, наверное, с того, что случилось со мной и дядей Конгом в тот жуткий день. Больно вспоминать об этом, но нужно еще раз пережить этот кошмар, ведь он не только изменил меня, но и объясняет те мои действия, что за ним последовали.

Был мирный день, мы пропалывали кусочек рисового поля, помнишь, мама? Ты ушла домой кормить Санга, а я остался работать с дядей Конгом. И тут послышались громкие крики.

— Должно быть, кто-то воришку поймал, — предположил дядя Конг, склонившись над посевами. Но голоса только приближались. Я утер пот, набежавший на глаза, и поднял голову. К нам спешила толпа мужчин и женщин, вооруженных кирпичами, ножами, большими палками.

— Покончим с подлыми землевладельцами! — кричали они, размахивая своим оружием.

Дядя Конг молил о пощаде, но силы оказались неравны. Я выл и пинался, но нас всё равно повалили на землю, связали, избили и потащили в деревню.

Я видел тебя, мама, как тебя толкали и мучили. Мне же заткнули рот кляпом и потащили по деревне. Страх парализовал меня. Мы с дядей Конгом шли под градом тухлых яиц, камней, осколков кирпича и ругательств. Когда нас привели к реке, мы были уже все в крови. Дальше нас грубой веревкой привязали к толстым стволам деревьев.

Мы стояли на коленях, мучимые жаждой и невыносимой болью. Я всё пытался высвободиться, а дядя Конг склонился ко мне. Говорить он не мог, но в глазах читалась печаль и любовь ко мне. Неподалеку те, кто нас пленил, разожгли огонь. Они неистово хохотали, ели, пили рисовую водку, улюлюкали, выкрикивали лозунги. Наперебой придумывали страшные казни для подлых землевладельцев.