Песнь гор - Май Нгуен Фан Кюэ

Когда градус спора между ними достиг предела, они развязали дядю Конга и потребовали поцеловать им ноги. Он отказался, и тогда они начали пинать его, цедя жуткие ругательства. Я весь съежился, когда они притащили бамбуковую корзину с крышкой — в таких обычно свиней перевозят.

Тут мне пришлось прерваться. Бабуля, сидевшая напротив, прикусила губу так сильно, что та побелела. Жаль, подумала я, что нельзя стереть все эти слова, чтобы они не усугубляли ее боль.

Но бабулин взгляд словно бы говорил: читай дальше.

— Признай, что ты — подлый землевладелец, который эксплуатирует бедных крестьян! — потребовал один из мерзавцев у дяди Конга.

Дядя покачал головой, и его затолкали в корзину, а потом закрыли ее крышкой.

Когда эту корзину опустили в реку, я не сдержал крика, но кляп заглушил его.

— Скажи, что ты — подлый землевладелец, и мы тебя отпустим! — бесновалась толпа, снова и снова макая корзину в воду.

Я пытался высвободиться. Мне дико хотелось голыми руками задушить каждого из этих негодяев, но веревка не пускала меня. Дядю Конга притащили обратно — его тело глухо ударилось о землю рядом со мной. Но слез во мне уже не осталось. Я изогнулся и наконец смог дотянуться до дяди Конга ногой. Я несколько раз коснулся его, но тот не шелохнулся. Время шло, и вскоре его тело одеревенело и похолодело.

Мой дядя, который заботился обо мне, как родной отец, умер. Умер человек, который научил меня доброте и трудолюбию. Моего дядю убили у меня на глазах, а я ничем не смог ему помочь.

Народ продолжал пить и выкрикивать лозунги. Я не сомневался, что меня оставили в живых, чтобы казнить в ближайшие дни, на глазах у всей деревни. Иногда кто-то из толпы вставал, подходил к дереву и мочился на меня. Меня пинали и оскорбляли. Я кусал губы до крови. Раньше я не знал ненависти, даже когда у меня отняли отца, но теперь ощутил во рту ее вкус. Я поклялся, что всю свою жизнь буду мстить за отца и дядю.

Ближе к ночи мои обидчики так опьянели, что улеглись вповалку у гаснущего костра, оглашая ночную тишину сопением и храпом. Как я ни дергался, ослабить веревку не удавалось. Когда огонь погас, моя надежда совсем иссякла.

Но тут послышался тихий голос, и сердце мое подскочило. За мной пришли господин Хай и его сын! Они поспешили меня отвязать, а потом отвели на дорогу. Кругом было темно, хоть глаз выколи, и я не понимал, где нахожусь.

— Минь, беги. И как можно дальше. Если останешься, тебя убьют, — шепнул господин Хай.

— А как же моя мама, моя семья? Что будет с ними?

— Я скажу им, что ты сумел сбежать и что и им лучше тоже покинуть деревню. Поспеши, а не то тебя сцапают. — Господин Хай взял мое лицо в ладони. Руки у него дрожали. — Удачи тебе, Минь. У них есть разнарядка о том, сколько людей надо казнить. Мой сын отведет тебя на национальную магистраль. А я пойду к твоей матери. — Вскоре его шаги затихли в ночи.

На магистрали его сын торопливо посоветовал мне уехать автостопом как можно дальше, и этот совет вонзился в ум, точно игла.

Он обнял меня на прощание, и я нетвердой походкой направился вдоль дороги. От криков и барабанного боя вдали меня всего трясло. Я твердил себе, что должен выжить. Что мне почти восемнадцать, а значит, я сам могу о себе позаботиться. Иного выхода не было, но в глубине души мне хотелось вернуться домой, найти тебя, моя дорогая мама, и вас, дорогие братья и сестры.

По дороге мне встретилась семья беженцев-католиков — господин Кыонг, его жена и две дочери. Они добыли разрешение на перемещение по национальной магистрали и ждали повозку, запряженную буйволом. Увидев мои раны от веревки, они пожалели меня и поделились со мной лекарствами, едой и водой. Спросили, что случилось, и предложили спрятаться в их повозке. Они понимали, что это рискованно, но решили, что Господь ниспослал им эту встречу и что они просто обязаны мне помочь.

Обернувшись на нашу деревню и увидев лишь страх и смерть, я решил довериться этим добрым людям. Они обложили меня мешками с поклажей, а сверху прикрыли соломой. Меня увозили всё дальше от родного дома, а казалось, будто мне заживо отрывают руки и ноги.

Через несколько дней господин Кыонг позволил мне выбраться из-под соломы. Я увидел солнечный свет и обнаружил, что попал в город Хайфон, который, по словам моего спасителя, находился где-то в ста двадцати километрах к востоку от Ханоя. Я обернулся на дорогу, которой мы приехали. Она была покрыта черной угольной пылью. И это не сулило доброго будущего.

Господин Кыонг рассказал, что планирует пересечь границу по морю и отправиться на Юг, и я решил присоединиться к ним. Юг дарил свободу от коммунистов. Я надеялся обосноваться там и отправить вам весточку — а возможно, и помочь сбежать с Севера. Эти мысли грели меня.

Господин Кыонг был крупным торговцем, и в Хайфоне у него имелось немало знакомых. Один из них приютил нас у себя дома. Когда спустилась ночь, он отвел нас на пустынный берег, где уже поджидал рыбак на лодке. Мы погрузились в нее и улеглись на дно, а моряк прикрыл нас сетями и повез прочь.

Только в середине следующего дня он снял сети. Мы увидели бескрайнюю водную ширь, а на ней — огромный корабль, вокруг которого покачивались крошечные рыбацкие лодки. Корабль был заполнен пассажирами и вот-вот собирался отплыть на Юг. Господин Кыонг уже успел разжиться билетами для себя и своей семьи. Мне он велел подождать, а сам поднялся на борт. А вскоре вернулся с мужчиной в белой форме. Он убедил его, что я сильный и прилежный работник.

На корабле меня поставили у печей, подбрасывать уголь. Я работал яростно, чтобы измотать себя и уснуть в перерыве. Пути назад уже не было, как не было кругом и суши, лишь ветер, вода и солнце.

На путь до Нячанга ушло больше недели. С корабля я сошел весь черный от угольной пыли, но душа моя озарилась новой радостью. Я сдружился с Линь, старшей дочерью господина Кыонга. Мы вместе тосковали по покинутому дому и в то же время предвкушали будущее, в котором уже не будет того ужаса, что нам пришлось пережить.

Власти Юга поощряли переселение вьетнамцев с Севера. Новоприбывшим предоставлялось жилье и пособие. Я поселился вместе с группой молодых людей в том же районе, что господин Кыонг с семьей. Днем я работал на стройке, по вечерам учился. Мне хотелось найти хорошую работу, заработать денег, перевезти вас на Юг, дорогие мои мама, Нгок, Дат, Тхуан, Хань и Санг.

Я часто гулял в порту Нячанга и смотрел, как с кораблей сходят толпы людей. Меня не покидала мысль, что вы тоже сможете добраться сюда. Я писал вам десятки писем, но не мог их отправить. Почтовое сообщение между Севером и Югом прервалось. Никто из тех, кого я знал, не готов был рискнуть жизнью и сунуться на Север. И всё же надежда на наше воссоединение горела в моем сердце и освещала мои мрачные дни.

Вместе с Линь я закончил школу. С ней же ходил в церковь и обрел утешение в словах Господа. Вера вдохнула в меня новые силы. Я крестился и поклялся быть добрым католиком.

Но это не так-то просто. Бог призывает простить тех, кто причинил тебе зло. Но как можно простить убийц своего отца и дяди, тех, кто разметал нашу семью?

Я прилежно учился, поступил в университет на юридический факультет и окончил его. Моей специальностью стало уголовное право — я твердо решил бороться с несправедливостью. В день выпускного, когда мои друзья радостно смеялись, я плакал, потому что тебя, мама, не было рядом и ты не могла разделить со мной радость. Но в первый день работы юристом я улыбался, потому что твердо знал — ты бы мной гордилась.

Работа оказалась прибыльной, и вскоре я смог получить кредит на покупку домика. Первого моего домика, только представь себе!

Как жаль, что ты не побывала на моей свадьбе. Линь была прекрасна, как ангел. Через год родился наш сын Тхиен, а потом и дочь Нян. Ты была бы в восторге от своих внучат, мама. Они многое о тебе знают, потому что я каждый день рассказывал им истории о твоей жизни. Я не хотел, чтобы они позабыли свои корни.