Мои Друзья (ЛП) - Бакман Фредрик

Чашка крутится, крутится по кухонному столу, оставляя раны в дереве. Луиза думает о мужчинах, которые стояли тогда снаружи дома Йоара, и думает о том, как Рыба рассказывала ей, на что похоже зло среди мужчин: это как воду медленно нагревают. Становится всё хуже и хуже, но так медленно, что почти незаметно, поэтому все могут убедить себя, что это, наверное, нормально, пока мы все не закипим.

— Он был смешной, мой старик, — вдруг говорит Йоар с грустной ухмылкой. — Наверное, именно это и стало причиной удара. Он рассказал шутку в порту, все засмеялись, и он, наверное, был так доволен собой, что не смотрел. А ветер был адский в тот день, надвигалась буря. Но, наверное, никто не осмелился пожаловаться, никто не сказал, что, может, слишком опасно ослаблять эти чёртовы стальные балки именно тогда, потому что, знаешь… настоящие мужчины, правильные парни, они не жалуются. Мой старик прошёл прямо перед краном, а парень, который им управлял, повернул слишком быстро, не учёл ветер. Вот и всё, что нужно, знаешь, всего несколько граммов не в ту сторону в распределении веса, и балка начинает раскачиваться. У моего старика не было шанса её увидеть. И знаешь что? Я каждый день с тех пор думаю, сколько из его коллег это видели и сколько крикнули «БЕРЕГИСЬ!».

Тед сидит и размешивает кофе, он до сих пор помнит выражение лица отца Кимкима снаружи дома Йоара и как тот сломался и опустил взгляд, когда Кимким уставился на него. Это не было шоком на лице того мужчины тогда, не было горем, только стыдом. Чашка Йоара крутится, крутится, крутится по кухонному столу. Нужно так мало, чтобы раздавить человека, один маленький шаг в ту или иную сторону. Он говорит:

— Мама выглядела такой ужасно маленькой, когда лежала там. Как ребёнок, который упал с дерева. Я помню, окно было открыто, я чувствовал запах цветов, помню, на полу была земля. Я знаю, что искал кровь. Я подбежал и потрогал её за плечо, потому что сердце так сильно стучало, что я даже не слышал, дышит ли она. Потом я просто услышал, как она прошептала моё имя и начала плакать.

Тед сидит по другую сторону кухонного стола, но чувствует себя за километры. Он думает о том, каково было стоять снаружи в тишине. Он помнит, как Кимким потом рассказывал ему, что это был первый раз, когда он увидел, как плачет его папа, спрятав лицо за восемью пальцами. Тед тоже это помнит и помнит, как думал, для кого плачет этот мужчина: для отца Йоара, для мамы Йоара или для себя?

Йоар откашливается и собирается с силами, прежде чем продолжить:

— Сразу после аварии мужчины из порта и полиция пришли к моей маме и сказали ей, что произошло. Они не хотели, чтобы она узнала по телефону. И знаешь, что она тогда сделала? Она сразу побежала в мою комнату, потому что так испугалась, что её первым инстинктом было защитить ребёнка. Но меня, конечно, там не было, я был в музее, поэтому она просто легла на пол и плакала, плакала, пока я не пришёл домой. И когда она услышала меня в дверях, всё, что она смогла прошептать, было: «Йоар, Йоар… твой папа попал в аварию. Он в больнице. Они говорят, что он… умрёт». А я пытался её утешить, но она всхлипывала: «Ты не понимаешь, милый! Я взяла твой нож. Я… я собиралась его убить. Если бы он пришёл домой, я бы… убила его». И потом она просто закричала. Будто держала это в себе годы. Я не знаю, было ли это от горя или от облегчения. Но я помню, как лежал рядом с ней и никогда, никогда не чувствовал ничего подобного. Я чувствовал… свободу.

Тед думает, что нужно так мало, чтобы жизнь пошла по-другому пути. Изменение ничего не весит. Как нож, как плитка мыла, как крошечное животное.

Йоар слабо улыбается Луизе:

— Знаешь, о чём спросила моя мама? Когда мы лежали там на полу? Она спросила, почему я такой мокрый. Я сказал, что мы устроили водяной бой с друзьями. И тогда она забеспокоилась, что я простужусь. Даже тогда она… беспокоилась обо… мне.

Тед ничего не говорит, но он помнит, как стоял рядом с Али и Кимкимом и смотрел вверх на цветы за окном комнаты Йоара, и мог поклясться, что в тот момент на подоконник села птица. Она посидела там пару мгновений, заглядывая внутрь, а потом в одно мгновение исчезла, расправив маленькие чёрные крылья и улетев. И Тед подумал о том, как жизнь так хрупка, совпадение решает так много, нужно так мало, чтобы всё изменить.

Внизу в порту, когда тяжёлый строительный кран повернулся на какую-то долю секунды слишком быстро на ветру, наверное, не потребовалось бы больше нескольких лишних граммов, чтобы изменить распределение веса так, чтобы стальная балка начала раскачиваться. Наверное, хватило бы того, чтобы маленькая птица села и снова взлетела.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ДВА

Старик Йоара не умер. Из всех странных вещей, которые случились тем летом, это, наверное, было самое странное, рассказывает Йоар Луизе.

— Время — такой чёртов вор, ты не замечаешь, что оно у тебя крадёт, — говорит он, кожа тяжело висит под глазами.

Утра после аварии старика сливались друг с другом, дни убегали, одна неделя становилась другой. Врачи в больнице сказали Йоару и его маме, что у старика тяжёлое повреждение мозга, они сказали, что когда он проснётся, всё будет по-другому. Он не сможет ходить, едва сможет говорить, ему понадобится помощь во всём. Врачи выглядели такими расстроенными, когда говорили: «Он никогда не будет прежним», потому что, видимо, думали, что именно поэтому у жены и сына мужчины на глазах слёзы.

Из всех странных вещей.

Его мама останется со стариком, Йоар понял это сразу, не потому что старик этого заслуживал, а потому что ублюдку нужна была она. Йоар понимал, что никто другой этого не поймёт, как они могли? Не с кем было сравнить такую женщину, как его мама. Она улыбалась — люди видели поверхностность, она была добра — люди видели слабость, что бы она ни делала, в супермаркете о ней всегда будут говорить гадости. Такие женщины никогда не могут сделать правильно, вина их мужчин всегда лежит на них. Даже Йоар недооценивал её, он понял это и ему стало стыдно. Он всегда думал, что её доброта делает её лёгкой, а мир не построен для лёгких людей, планета крутится, и они всё время врезаются в стены и кулаки. Но теперь он и все остальные увидели правду: это старик был крошечным, его мама была гигантом.

Её сын думал, что в этой женщине было тысяча жизней, которые она могла бы прожить, но она никогда не пожелала бы никакой, кроме этой, потому что только в этой у неё был именно этот сын. Он вышел из палаты, чтобы принести ей кофе, когда вернулся, она спала в кресле рядом с кроватью старика. Тот теперь выглядел безобидным, этот ублюдок никогда больше не сможет поднять на неё кулаки, Йоар пытался думать, что, может, этого должно быть достаточно.

Мужчины из порта сидели в комнате ожидания, они встали, когда пришёл Йоар, он прошёл от одного к другому и пожал всем руки. На нём всё ещё были все синяки и порезы от самого недавнего избиения стариком, и когда он смотрел всем этим правильным парням в глаза, многие отводили взгляд. Они видели, что у его мамы тоже подбит глаз, теперь уже невозможно было притворяться, что они не знают, что произошло, и всё равно они пытались. У мужчин всегда есть оправдания, но в глубине души они теперь знали правду. Они занимались своими делами, никогда не задавали вопросов, ответы на которые не хотели слышать, довольствовались только одной стороной мужчины. Будто у мужчины есть только одна сторона. Этот стыд им предстояло нести вечно.

Отец Кимкима был последним в очереди. Он был единственным, кто даже не пытался вытереть мокрые щёки, и когда Йоар это увидел, ему самому было трудно удержать свои сухими. Когда они пожимали руки, мужчина не отвёл взгляд от синяков. Вместо этого он наклонился и прошептал с рыданием в голосе:

— Прости, что я молчал. Прости, что я был трусом.

Йоар посмотрел на него и задумался, имел ли он в виду своё молчание во все те разы, когда забирал старика Йоара по утрам, или своё молчание в порту. Он задумался, крикнул ли кто-нибудь из мужчин «БЕРЕГИСЬ!», когда балка раскачивалась, или они просто позволили этому случиться. Он так и не спросил. Он просто сказал: