Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

— Спасибо, Сань.

Ингеборг оборачивается к Саню, сидящему по другую сторону от Оге. У него все та же поза — сидит, выпрямив спину и положив ладони на колени, смотрит прямо перед собой.

— Как ты думаешь, Сань, это гостиница «Дания»? — спрашивает Ингеборг и указывает на средний дом в ряду из трех, на площади, выходящей к гавани.

Дом на этаж ниже соседей, но значительно шире их. По фасаду между окнами первого и второго этажа тянется надпись, но Ингеборг пока что не может ее различить. Напрасно глаза пытаются сложить расплывающиеся буквы в ожидаемое — «Гостиница "Дания"». Там же, на площади, растет величественный дуб, крона которого возвышается над трубами самого высокого из трех домов, и Ингеборг невольно представляет, как их маленькая семья сидит под этим деревом. Солнечные лучи пронизывают листву, набрасывая пятнистый узор на их одежду, на руки и щеки, на личико еще одного ребенка, щурящегося от яркого света и смеющегося беззубым ротиком при виде мерцающего чуда.

Сань будто читает ее мысли. Он кладет ладонь ей на живот.

Ингеборг вспоминает свое первое свидание с Санем в лодке на озере Сортедам. Она никогда еще не плавала по морю — лодки на прудах и озерах Копенгагена не в счет. К собственному удивлению, она не страдала морской болезнью в эти дни. Сань выглядел бледно, а некоторые пассажиры просто висели, перегнувшись через борт, пока другие, плотно сжав губы, нетвердой походкой прогуливались по палубе. Ингеборг не может отбросить мысль о том, что справиться ей помог ее живот.

Тут она понимает, что колокольный звон не может продолжаться так долго. То, что она слышит, — бесконечный звук ударов молота по железу, доносящийся с верфи. Она поднимается на ноги. Она беременна. Подумать только, как просто начать все с начала.

68

Потолок в большом зале ресторана гостиницы «Дания» зеркальный. Когда Сань поднимает голову, он видит самого себя. Странно обрезанную фигуру со скошенным треугольником лица; человечек вытягивает шею, будто голодный птенец в ожидании пищи.

Управляющий гостиницей Мариус Кристенсен принял Саня и его семью с распростертыми объятиями. В прямом смысле: он обнял китайца по прибытии. Они не виделись после случайной встречи в кабаке в Копенгагене, но Мариус Кристенсен говорит с Санем, как со старым приятелем. Он отрастил бороду, борода темнее и жестче, чем его светлые растрепанные волосы, лицо округлилось, но Сань узнает жизнерадостную жестикуляцию. Мариус Кристенсен не способен сидеть спокойно, он словно все еще находится на качающейся палубе.

Их поселили в одном из десяти номеров «Дании»; номер выходит окнами на маленькую шющадь. Приземистое здание, которое Ингеборг видела с палубы пароходика, принадлежало конкурентам, там располагалась гостиница «Симбрия», а «Дания», чуть поменьше «Симбрии», находилась в квартале, начинающемся от угла Сеццергаде и Хавнегаде. В этом квартале чего только не было: солидные каменные здания, а рядом каркасные флигели, торговые лавки, конюшни, большой пакгауз, уборные и депо. Из окна их комнаты виден лес мачт, торчащих над черепичными крышами, а еще дальше — мерцающая гладь моря. Первую неделю Сань принимал крики чаек за плач Оге.

Чаек во Фредериксхавне полным-полно, а вот китаец — только один. Когда Сань накрывает на стол в зале ресторана, также выходящем окнами на площадь, он видит черные тени, движущиеся совсем близко от окон и замедляющие шаг, чтобы хоть краем глаза посмотреть на живого китайца. Дети прижимаются носами к стеклу, до него доносятся тоненькие невнятные голоса и смех. Иногда они стучат по стеклу, а потом деревянные башмаки удирающих озорников клацают вниз по Сендергаде. Сань принимает все с улыбкой. Движения у него размеренные. Он идет по неровной брусчатке двора, набирает воды в колодце, возвращается в ресторан, проходит через него, открывает зеркальные двери, ведущие в вестибюль, и выходит на Сендергаде. Тряпкой он отмывает с окон жирные пятна, отпечатки ладоней, лбов и носов. Порой он слышит, как конная повозка, велосипед или изредка автомобиль замедляют скорость, проезжая мимо. Сань не изменяет себе. Он оборачивается, улыбается и вежливо кивает, кто бы там ни был. Некоторые отвечают на приветствие, другие спешат прочь, а кто-то и беззастенчиво разглядывает его.

Сань — местная достопримечательность. Пусть обзавидуются хозяева «Симбрии» и «Хоффманне», самой дорогой гостиницы в городе. Сань выходит на работу в традиционном китайском костюме, и люди толпой валят в ресторан «Дании», чтобы там их обслужил китаец. Саню становится тепло на душе и в то же время слегка неловко, когда Мариус Кристенсен называет его мой китайский друг. Мариус Кристенсен очень внимателен к Саню. Он подходит к нему и хлопает по плечу, пока тот накрывает на стол.

— Все хорошо, Сань Вун Сун? — спрашивает он.

— Да, господин Мариус Кристенсен, — отвечает Сань.

— Прекрасно, Сань, — говорит Мариус Кристенсен. — А как дела тут за столом? — обращается он к посетителям. — Все довольны едой?

Диалог повторяется у каждого столика в течение всего вечера. Будто это номер, который они оба заучили. В первый день Сань по ошибке назвал шефа господин Кристенсен Мариус. Но управляющий не разозлился. Не говоря ни слова, он чуть изменившимся взглядом посмотрел на Саня, потом мягко улыбнулся и предложил и дальше звать его господин Кристенсен Мариус. Но нет, на такое Сань не способен, он хочет делать все правильно, говорить в правильном порядке, но иногда он слышит, как его работодатель рассказывает историю о господине Кристенсене Мариусе к вящему веселью клиентов. А рассказав, господин Кристенсен Мариус хлопает Саня по плечу еще раз.

Сань работает с утра до вечера. Когда последние гости уходят, пошатываясь, невнятно бормоча или громко и самоуверенно переговариваясь, он запирает за ними дверь, наводит чистоту, тушит свет и садится на стул у задней стены. Он пытается сделать глубокий вдох, чтобы кислород заполнил грудь и прошел дальше, в живот. Но у него не получается. Он может только коротко хватать ртом воздух, и тот едва доходит до грудины. Сань слабо улыбается сам себе. Наконец он обходит столики и, поправляя стулья, замечает собственную скользящую тень в зеркале потолка. Бесшумными шагами поднимается в комнату. Ингеборг спит на узкой кровати с Оге, но у Саня голова все еще кружится, а сердце стучит слишком сильно, чтобы уснуть. Он садится на жесткий стул у окна и смотрит, подавляя кашель, на пустынную площадь и дальше — на серебристо-серую массу моря за темными горбами крыш. В такие моменты он не может отогнать от себя эту мысль: «Неужели я снова выставлен напоказ?»

Вот почему Сань исходил весь Копенгаген, вот почему теперь при малейшей возможности он начинает осваивать и этот северный город. Во время перерывов и отгулов он пытается сделать Фредериксхавн своим. Его прогулки имеют цель — сориентироваться на новом месте. И освободиться от себя самого. Он обходит площадь и идет дальше по выложенной булыжниками Данмарксгаде к Сендергаде, где видна длинная труба литейного завода и корпуса машиностроительного завода Хоумеллера. Слева от гостиницы «Дании» (ее адрес Хавнегаде, дом 2) расположена торговая лавка. Теперь ему нужно пройти через ворота с бронзовым колокольчиком на тройной деревянной двери, выкрашенной в зеленый цвет; дверь украшает вырезанный в дереве то ли цветок, то ли мотылек, а по сторонам от нее стоят растения в горшках. Сань движется по траектории, напоминающей расходящиеся круги на воде. Он идет по Асюльгаде, где в ряд расположены Баптистская церковь, Ложа Доброго храмовника и Клуб внутренней миссии. Методистская церковь на Ернбанегаде, Лоцманский дом с четырьмя трубами на Лоцманской улице, Скансегаде. Сань расширяет свой маршрут, идет мимо шлагбаума, пересекает наискосок железнодорожные пути и доходит до грунтовых дорог у форта Бангсбо.

По вечерам город словно вымирает. Сань идет по улицам, которые захватывает сильный ветер, рвущий, трясущий, все опрокидывающий на своем пути. Ему приходится наклоняться против ветра, и на губах чувствуется вкус соли. Но днем ветер слаб, а город полон жизни, особенно в районе порта. Стоит, однако, Саню приблизиться, суета затихает.