Парижанки - Мариус Габриэль

— Я такого не заметила, — тихо возразила девушка.

— В прошлый раз, когда я пыталась тебя поцеловать, ты меня отвергла, помнишь? Сбежала. Теперь, если я захочу тебя поцеловать, бежать будет некуда. Ты рада?

Оливия задергалась, пытаясь увернуться, но одна мощная рука вцепилась ей в волосы, не давая шевельнуться, а вторая полезла под тюремную рубаху.

— Мне все еще нравится женская грудь, — объявила немка, тиская и щипая девушку. — Только не у меня. — Тут она расхохоталась. — Ну и рожа! Видела бы ты себя! — Она внимательнее всмотрелась в Оливию. — Этот идиот Келлерман поджарил тебя как яблоко на палочке. Жалкий любитель, корчащий из себя следователя.

Она отошла к столу, потом вернулась с белой стеклянной баночкой. Когда Хайке открыла крышку и зачерпнула толстым пальцем содержимое, до девушки донесся запах питательного крема. Гестаповка принялась размазывать его по лицу зажмурившейся Оливии. Сначала кожу защипало, потом пришло ощущение прохлады, и ей стало много легче.

— Что бы я с тобой ни делала, — говорила Хайке, втирая крем, — можешь не сомневаться: лицо я оставлю напоследок. Мне нравится смотреть на хорошенькие мордашки во время работы. Но когда я разобью тебе личико, так и знай: конец уже близок.

Оливия услышала, как Шваб закручивает крышку на баночке с кремом, и медленно открыла глаза. Немка вернулась к столу, который стоял в углу, и стала просматривать документы в папке.

— Они сглупили, отпустив тебя в прошлый раз. Приехал этот швед, сующий свой нос куда не надо, и Келлерман не выдержал. А у меня выдержки хватит. Если уж я начинаю дело, то обязательно довожу его до конца. И теперь у нас с тобой достаточно времени, чтобы получше узнать друг дружку.

Она закрыла папку и вернулась к девушке. Теперь Хайке уже не улыбалась: глаза смотрели с жестким прищуром, как у бойца на ринге.

Оливия очнулась на полу своей камеры. Все тело от головы до пят болело от мастерских побоев Хайке. Немка даже не пользовалась дубинкой, предпочитая работать кулаками. Надев боксерские перчатки, она избивала жертву с невероятной силой и методичностью, не ломая костей, но буквально пронзая Оливию ударами, достигающими почек и печени. Теперь внутренности девушки пульсировали болью, даже когда она не шевелилась.

Прикованная к стене Оливия могла разве что кричать и плеваться, поливая насильницу самыми гадкими словами, которые знала. Но Хайке только возбуждало сопротивление жертвы, и вскоре девушка могла лишь глухо стонать.

Но по-настоящему невыносимым допрос делало откровенное сладострастие Хайке, которая перемежала истязания жадными поцелуями и грубыми ласками.

Отрицать американское гражданство больше не было смысла, немка и так все знала, поэтому Оливия назвала настоящее место рождения, образование и дату прибытия во Францию.

Однако она не отступала от легенды о причине своего интереса к документам. Она настаивала, что была воровкой, а не шпионкой. Оливия утверждала, что именно это было «у нее на уме», как выражалась Хайке, что она попросту обворовывала богатых гостей отеля, которые точно не заметят недостачу пары купюр.

Немка не верила ни единому ее слову, но девушка нашла в себе силы стоять на своем. Она спрятала правду глубоко внутри, постаравшись забыть о ее существовании.

— Нам некуда спешить, — заявила наконец Хайке, зубами развязывая шнуровку на перчатках. — Мне слишком нравится наше общение, чтобы быстро его заканчивать. У нас еще много тем для бесед. Завтра продолжим.

И вот завтра наступило.

Скрежет ключа в замке заставил Оливию съежиться. Ей очень хотелось держаться смело и спокойно, но тело, помня боль, предало свою хозяйку и сжалось в дрожащий комок, как напуганное израненное животное. Охранники насильно подняли узницу на ноги и поволокли по коридору навстречу судьбе.

Этим утром Хайке пребывала в приподнятом настроении. Она курила сигару, откинувшись на спинку стула и забросив ноги на стол. Вместо того чтобы приковывать Оливию к кольцам в стене, она жестом пригласила девушку сесть напротив.

— А ты крепче, чем я думала, Блондхен. Держишься. Не то что другие, которые воют после первого же шлепка. Мне нравится такая твердость. Тем приятнее будет тебя сломать. Я ведь умею пользоваться кулаками, да?

— Да, ты умеешь пользоваться кулаками, — повторила Оливия бесцветным голосом.

Хайке рассмеялась и со стуком опустила ноги на пол.

— Я тебе кое-что покажу, — сказала она, поднимаясь.

Оливия приготовилась к очередному избиению, но немка лишь взяла несколько фотоальбомов и разложила их на столе. Потом она встала радом с девушкой и, одной рукой разминая ей шею и плечи, второй стала перелистывать страницы. Там было много снимков Хайке с мужчинами-боксерами в боевых стойках.

— Я билась со всеми ними. Они профессионалы, но я их побеждала. Я спортсменка, Блондхен. Я рождена одерживать победы. Ты знала, что у меня есть золотые медали за метание копья и спортивную борьбу?

В других альбомах были сотни фотографий Хайке на самых разных спортивных мероприятиях. Оливия невидящими глазами смотрела на изображения своей мучительницы, поднимающей штангу, готовящейся метнуть диск, в купальнике и на борцовском ринге. А сама немка, прищурившись от дыма сигары, зажатой в зубах, рассказывала о своих победах в 1920-х и 1930-х годах.

Наконец она долистала до последней, самой ранней фотографии: со снимка улыбалась стройная юная Хайке с завитыми локонами и в модном платье.

— Вот кем я была раньше, — бросила гестаповка. — Слабой хорошенькой дурочкой. Как и ты сейчас. Что скажешь?

— Ты очень изменилась.

— О да. Вот только когда я начала становиться собой, меня сочли уродцем. Мне не давали соревноваться и побеждать. Запрещали заниматься спортом. Но фашисты разглядели мои истинные возможности. С их приходом все изменилось. — Ее хватка на шее Оливии стала жестче. — Теперь я могу быть кем хочу. Разве не это самое важное в жизни? — Наконец она отпустила девушку и стала убирать альбомы. — Пошли, Блондхен, я покажу тебе, чем занимаюсь.

Она повела Оливию через анфиладу комнат, примыкавших к ее кабинету. Девушка с ужасом поняла, что это пыточные камеры. Здесь, в гестапо, причинение боли превратилось в бюрократическую обыденность, став чудовищно безликой рутиной.

Оливия увидела приспособление для выдергивания ногтей, основательно сработанное каким-то столяром, помеченное инвентарным номером и аккуратно прикрученное к столу для удобства применения. Там были гильотина для отрубания пальцев и ванна, где заключенных часами морозили в ледяной воде или окунали с головой, пока те не начнут захлебываться, чтобы потом привести в чувство и топить снова.

Тут же стоял генератор в стильном коричневом корпусе из бакелита; провода от прибора подключали к ногам жертвы и пускали мощные электрические разряды. Еще там был поршневой насос, с помощью которого кишечник жертв накачивали водой, пока он не лопался.

Оливии было так страшно, что на середине экскурсии ее вырвало. Хайке резко наклонила ее голову над ведром, пока желудок девушки выворачивался наизнанку.

— В финале я тебя убью, Блондхен, — спокойно сказала она. — Но сначала ты познаешь все эти радости от моей руки. Эти и многие другие. Я же сказала, нам с тобой предстоят длинные беседы. — Хайке за волосы развернула к себе лицо девушки. — Знаешь, мне ведь наплевать, шпионка ты или нет. Можешь говорить все что угодно, это меня не остановит.

Оливия плюнула ей в лицо, сотрясаясь от ярости и отвращения.

— Ты ненормальная, — бросила она.

Немка вытерла плевок пальцем.

— Однажды я спрошу, что ты выберешь: поцеловать меня или лишиться еще одного ногтя. И тогда ты будешь молить меня о поцелуе. Жду не дождусь этого момента. А пока давай-ка займемся спортом. — И она взялась за боксерские перчатки.

Оливия снова превратилась в тренировочную грушу, но на этот раз удары были еще более жестокими. Хайке со вкусом выбирала цели и наслаждалась болью беззащитной жертвы. Когда она закончила, дыхание у нее срывалось от возбуждения, а лицо налилось густой краской.