Парижанки - Мариус Габриэль

— До чего же приятно, — выдохнула садистка, снимая перчатки.

Оливия не смогла подняться на ноги, поэтому в камеру ее тащили волоком.

Шпац фон Динклаге и Коко Шанель ужинали à deux [53] в своем номере «Ритца». Однако, хотя кухня по-прежнему была на высоте, а марочное шампанское охладили до идеальной температуры, оба пребывали в мрачном настроении.

Они только что вернулись из Испании, куда ездили с секретным заданием от имени Генриха Гиммлера, шефа СС. В Мадриде Коко отправилась в британское посольство на встречу с дипломатами высокого ранга, чтобы передать им сообщение Гиммлера: он готов сместить Гитлера и лично возглавить Третий рейх. При этом рейхсфюрер обещал положить конец войне между Германией и англо-американскими силами и убеждал союзников для защиты общих интересов объединиться с нацистами и уничтожить Советский Союз.

Его предложения казались Коко замечательными и звучали как победный марш. Лично ей такие перемены сулили возможность вырваться из затягивающейся петли и снова взлететь. Однако унизительный отказ во встрече с послом стал для Шанель болезненной и отрезвляющей оплеухой. Их миссия провалилась, не успев даже начаться. Один из младших атташе с ледяной холодностью проинформировал ее, что у Британии нет ни малейшего намерения завершать войну, равно как и предавать русских союзников. А потом указал ей на дверь. Они со Шпацем отправились восвояси с поджатыми хвостами.

— Это все потому, что нас вынудили разговаривать с ничтожествами, — проворчала Коко, без аппетита ковырял рагу из перепелок. Из маленьких птичек вынули костей и нафаршировали малиной и лесными грибами. — Если бы только удалось пробиться напрямую к Черчиллю! Я непременно убедила бы его принять это предложение. Он влюблен в меня долгие годы!

— Не сомневаюсь, дорогая, — заметил фон Динклаге, тщательно следя за тоном. — Но, боюсь, ничего не выйдет.

— А ты не можешь отправить меня в Лондон? Просто посадить на самолет под покровом ночи?

— И выкинуть с парашютом на Трафальгарскую площадь? — сухо осведомился ее любовник.

— Если я окажусь лицом к лицу с Уинстоном, он не сможет мне ни в чем отказать.

— Это не обсуждается, — покачал головой Шпац.

Шанель отодвинула тарелку и взяла бокал с шампанским. Она терпеть не могла, когда ей отказывали, а сейчас, поскольку война могла закончиться совсем не так, как они предполагали два года назад, Коко и вовсе металась, точно кошка на раскаленной крыше. Нервы у нее натянулись до предела, и аппетит совсем пропал. Сейчас модельер думала только о шприце с морфином, лежавшем возле кровати и обещавшем забытье хотя бы на ночь.

— А почему это не обсуждается?

— Потому что мы больше не можем вести переговоры с позиции силы, — терпеливо объяснил фон Динклаге.

— Ты о чем?

— О том, что война уже проиграна, Коко. Гиммлер об этом знает, Черчилль об этом знает, и только Гитлер обманывает себя, надеясь на победу.

Ей было невыносимо слушать ответ любовника, такой спокойный и взвешенный, будто им совершенно не о чем беспокоиться.

— Я не сомневалась, что нам удастся договориться о соглашении!

— Никакого соглашения не будет. — В отличие от Коко, фон Динклаге не стал отказываться от перепелок и сейчас с удовольствием макал хлеб в оставшийся соус. — Будет только расплата.

— Расплата за что?

— Разве ты не слышала о подвигах нацистов в Восточной Европе? О целых морях пролитой крови? Гиммлер со своей кликой убил в лагерях миллионы мужчин, женщин и детей. Гитлеровцам не будет никакого прощения. Их повесят, потому что иначе не умиротворить нашего врага. Черчилля еще можно было бы уговорить, а вот Сталина — исключено.

— Но…

— А еще должен сказать, дорогая, — продолжил фон Динклаге, разливая оставшееся шампанское по бокалам с золотой каймой, — мы с тобой совершили непростительную ошибку, взявшись передать предложение Гиммлера. Поскольку тебе могут предъявить обвинение в сотрудничестве с СС.

У Коко свело спазмом желудок, как всегда в тревожные моменты.

— Ты меня даже не предупредил!

— Поскольку надеялся на успех. Но холодный прием в Мадриде отнял последнюю надежду. Мы рискнули и проиграли.

— Если бы я только могла переговорить с Уинстоном, — снова заныла она.

— Дорогая, — перебил Шпац, — сейчас нам пора подумать о том, как сохранить собственную шкуру. Наступление союзных войск ожидается уже через пару недель.

Кутюрье откинулась на спинку кресла — маленькая съежившаяся фигурка в черном.

— Наступление?

— Разведка доносит о крупном скоплении войск вдоль береговой линии Англии. Там сотни тысяч солдат, плюс танки, бронеавтомобили, самолеты, корабли. Вопрос только в том, где именно они высадятся. Но высадка неизбежна.

Шанель была в ужасе.

— Какой кошмар!

— Как и многие неотвратимые события в жизни.

Она схватила бокал обеими руками и теперь глядела на собеседника поверх золотого ободка, будто испуганный ребенок.

— Что же нам делать?

Шпац фон Динклаге посмотрел на любовницу, к которой с годами проникся нежнейшим чувством, хоть и не позволял эмоциям влиять на собственные решения. Он выбрал Шанель в 1939 году в результате тщательных расчетов и размышлений, зная, что она сможет принести пользу рейху. Но теперь толку от нее не было, что недвусмысленно показала поездка в Мадрид.

Скоро не станет и самого рейха. Германию разбомбят до руин, ее захватят британские, американские и — он содрогнулся от одной только мысли — советские войска. Союзники разделят страну между собой как курицу, а потом станут глодать ее кости. Немцев ожидали тяжелые времена.

Коко больше не представляла никакой ценности для рейха, однако у нее было кое-что крайне ценное лично для Шпаца: деньги. Крупное состояние Шанель после войны способно обеспечить им обоим вполне комфортное существование. Предположим, где-нибудь в Южной Африке. Говорят, в Панаме тоже неплохой климат. Ну или можно выбрать более цивилизованное место вроде Швейцарии. Там, вдали от народной ярости и счетов, предъявленных победителями к оплате, они заживут в комфорте и роскоши. Что ни говори, а в Швейцарии — стране, которая признает лишь ценность денег, — они будут в неприкосновенности.

Осталось объяснить ситуацию Коко. Вскоре «Ритц» захлопнет перед ней двери. Как и Париж, да и вся Франция. Разумеется, она станет проливать горькие слезы изгнанницы, но их легко осушить удовольствием от вкусной еды, хороших вин, роскошного дома и приятных воспоминаний.

Фон Динклаге промокнул губы салфеткой и подошел к любовнице. Усевшись на подлокотник кресла, он положил руку ей на плечо:

— Не пугайся, Коко. Выслушай меня. Нам надо кое-что обсудить.

По тюрьме побежал ропот. Заключенные перекрикивались даже сквозь стены камер, не обращая внимания на разъяренных охранников, которые силились заставить смутьянов замолчать.

Оливия подползла к дверям — из-за постоянных побоев она теперь передвигалась как старуха — и попыталась прислушаться. Голоса были тихими, едва различимыми, но девушка смогла уловить два слова: «Она мертва».

Смысл сообщения оставался неясным до самой прогулки. Одна из узниц, которую всегда ставили в их группу, тощая девушка лет семнадцати-восемнадцати по имени Жанна, иногда передавала остальным дошедшие до нее слухи. Она овладела искусством чревовещания и умела говорить практически не шевеля губами.

— Члены Сопротивления подкараулили их на сельской дороге.

— Кого?

— Хайке Шваб и еще одну гестаповскую сучку. Наши мальчики бросили гранату им прямо в машину. Убили обеих.

— Это точно? — прошептал кто-то из женщин.

— Точно. Она больше не вернется.

Кто-то чуть слышно просвистел пару нот из «Марсельезы», но на заключенных тут же бросился охранник с занесенным прикладом. Однако большинство женщин продолжало улыбаться. Все они либо уже побывали в руках Хайке, либо вскоре должны были оказаться там.