Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

Когда Сань возвращается в комнату, кое-что успело измениться. Ингеборг сидит с дочерью на коленях, мальчик играет под столом спиной к ним. Он улыбается своей семье. «Все так, как я представлял себе? — думает он. — Нет, не так. Но любовь ли это? Да, должно быть, это она. К кому? Ко всему и всем».

71

То, что Соня пришла в этот мир, означает, что и Ингеборг находится в нем. Эта мысль заставляет ее поднять голову и выпрямиться. Она толкает перед собой коляску, будто это королевская карета. Пусть они глазеют, если хотят. Пусть шепчутся. Ингеборг делает покупки на площади и не стесняется торговаться, хотя у нее глаза вылезают на лоб от звука собственного голоса, звенящего звонко и чисто, будто колокольчик. Ингеборг складывает покупки в ногах коляски.

У нее есть жизнь и язык. Поэтому она начинает писать письма. Чиновникам, Генриетте, своей семье. Это все еще может лишить Ингеборг уверенности в правильности выбранного пути — отрицание семьей ее существования. Она каждый день говорит себе, словно повторяет молитву, что она стала другой, у нее теперь своя собственная жизнь, и все равно внутри нее сосущая пустота в том месте, которое когда-то занимала семья. С тех пор как родила Соню, она пишет по письму два раза в месяц. Что они поселились и живут во Фредериксхавне. Что у них двое детей. Что поэтому она просит у них благословения на брак с Санем Вун Суном.

Тишина. Ни звука, только птицы в саду приветствуют пением весну. Но вот это происходит. В начале лета Ингеборг получает письмо от Теодора Даниэльсена. Отец не написал ни одного слова лично от себя, но, к огромному ее удивлению, вложил в письмо справку о гражданском состоянии.

Мариус Кристенсен, работодатель Саня, подписывает вторую справку, и 27 июня 1907 года Сань и Ингеборг шагают по выложенной брусчаткой Данмарксгаде по направлению к городской ратуше, в которой также находятся суд и тюрьма. Одна из кухарок осталась сидеть с детьми, и Ингеборг кажется, будто рядом с ней идет незнакомец. Она косится на Саня, который впервые в жизни одет в европейское платье с головы до пят: белая рубашка, черные носки, лакированные ботинки, серый шерстяной жилет, костюм с галстуком-бабочкой. Непривычная одежда затрудняет его движения, делает их неуклюжими. Кажется, ноги пытаются пинками вырваться из штанин, тонкие руки беспомощно размахивают, косичка втиснута под воротник рубашки, и все равно Ингеборг кажется, что он выглядит ослепительно. Почти величественно. Если бы она увидела его на картине или фотографии, она бы подумала, что этот человек владеет половиной земного шара.

Здание суда — двухэтажное, беленое, с фронтоном на фасаде и двумя приземистыми флигелями, к каждому из которых ведут свои ворота. Перед входом — электрический фонарь, возвышающийся над красной черепичной крышей. За одними воротами находится водокачка, в другом крыле сидят заключенные, на первом этаже главного здания живет начальник тюрьмы. Ингеборг с Санем должны подняться по лестнице на второй этаж.

Чиновник принимает их с формальной холодностью. Кажется, он предполагает, что Сань не владеет датским, а потому обращается исключительно к Ингеборг. Это производит, возможно, желаемый эффект: Сань молчит все время приема. У чиновника круглое как шар лицо, высокий блестящий лоб, глубоко посаженные глаза и широкий, но пропорциональный нос. Пока он говорит, Ингеборг замечает, что у него кривой рот. Он знакомит их со множеством документов, которые громко и медленно зачитывает вслух монотонным голосом. Прежде чем начать читать новый документ, он коротко вскидывает на Ингеборг глаза из-под насупленных бровей.

Предписание Министерства юстиции от 22 мая сего года, которым извещается о разрешении на вступление в брак без предъявления справки о гражданском состоянии Саня Вун Суна на тот период, когда он находился за пределами Королевства.

Предписание от 4 февраля этого года от Министерства внутренних дел, которым извещается о разрешении на вступление в брак при предъявлении Санем Вун Суном справки о том, что он не получал пособия по бедности в Дании последние пять лет.

Заявление от 21 января этого года от Приходского совета Ген-тофте о том, что Сань Вун Сун не получал пособия по бедности в этой коммуне.

Заявление от комитета призрения бедных в Нюборге от 23 января этого года о том, что Сань Вун Сун не получал пособия по бедности в этой коммуне.

Заявление от комитета призрения бедных в Орхусе от 19 января этого года о том, что Сань Вун Сун не получал пособия по бедности в этой коммуне.

Заявление от комитета призрения бедных в Нерре Сунбю от 19 января этого года о том, что Сань Вун Сун не получал пособия по бедности в этой коммуне.

Заявление от 21 января этого года от приходского совета Ас-Клакринга о том, что Сань Вун Сун не получал пособия по бедности в этой коммуне.

Заявление от 29 января этого года от комитета призрения бедных в Скиве о том, что Сань Вун Сун не получал пособия по бедности в этой коммуне.

Заявление от 14 января этого года от магистрата Копенгагена о том, что Сань Вун Сун не получал пособия по бедности в этой коммуне.

Заявление от 5 марта этого года от комитета призрения бедных Фредериксхавна о том, что Сань Вун Сун не получал пособия по бедности в этой коммуне.

Сань кивает каждый раз, как слышит свое имя, — странное, неловкое подергивание. Он явно потеет, но сидит совершенно неподвижно, сложив руки на груди, только голова дергается вниз-вверх. Ингеборг кладет ладонь ему на колено. Закончив читать, чиновник откашливается, откидывается на спинку стула и мгновение в замешательстве смотрит на них, разинув рот. Внезапно он рывком встает со стула, роняя при этом ручку на пол, и смотрит прямо на Ингеборг.

— Можно вас на минутку?

Мужчина оказывается выше, чем рассчитывала Ингеборг. Он встает у окна и заслоняет дневной свет своим телом. Ингеборг не хочется оставлять Саня одного или стоять спиной к нему, хотя он и сидит у стола всего в нескольких метрах от нее, и она оборачивается. Сань не меняет позы, только опускает голову, словно с огромным удивлением рассматривает блестящие ботинки, обутые на его ноги. Ингеборг подходит к окну, но останавливается в полуметре позади чиновника. Шея над воротничком рубашки собралась у него толстыми красными складками.

— Видите, как Данмарксгаде проходит по возвышению, а по обе стороны ее — водосточные канавы? — говорит он. — Так мы в Дании проектируем и строим дороги. В канавах собирается вся грязь, так что нам не приходится ходить по ней.

Ингеборг смотрит в основном на фонарь за окном, закругленная вершина которого напоминает ей о калаче в вывеске булочной.

— Позвольте говорить прямо и откровенно, — продолжает чиновник, и Ингеборг кажется, что она различает в тоне его голоса заботливые нотки. — Вы женщина. Вы ничего не решаете. У вас пег никаких прав, но у вас есть национальность.

Вы знаете, что если выйдете замуж за китайца, то лишитесь гражданства?

Чиновник удерживает взгляд Ингеборг. Она кивает.

— Вы — то, что представляет собой ваш муж. А он — никто.

— Как это — никто? — спрашивает она.

До Ингеборг доносится отдаленный вопль, вероятно, какого-то пьяницы из тюремного здания. Чиновник вздыхает, то ли нетерпеливо, то ли разочарованно, и теперь его голос звучит угрожающе.

— Никто значит, что я хоть сейчас могу плюнуть вам в лицо, как плюю на улицу там, внизу.

Ингеборг переводит взгляд на улицу под окном, словно эта сцена сейчас разыгрывается именно там.

— Где мне подписать?

Пока она склоняется над столом и подписывает документ, чиновник неподвижно сидит на стуле. Листок бумаги остается лежать на краю стола, а служащий бесстрастно смотрит на Ингеборг. Ей кажется, что она удаляется от него, будто едет задом наперед на поезде. Она отворачивается к окну и встает со стула.

— Пойдем, Сань.

На улицу Ингеборг выходит без гражданства, зато теперь она может дышать свободно.