Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

— Пошли, — говорит она. — Мы идем домой. — Встает и поднимает спящего Герберта.

Ингеборг начала носить традиционный китайский костюм. Это была ее собственная идея. Она надевает его, когда работает в ресторане, но и в другие дни, когда просто гуляет с детьми в парке. Ей нравится, что делает с нею костюм.

— Тут мы живем, — кричит Соня и поднимает куклу в белом платье.

Они живут не здесь, но здания за кронами деревьев похожи на тот квартал, где находится их дом, к тому же парк виден из окна их гостиной.

— Смотри!

Оге указывает вниз по Уландсштрассе, через которую им нужно перейти. Звуки музыкальных инструментов становятся громче. Ингеборг выходит из тяжелых чугунных ворот парка и убеждается в своем предположении: учебный полк Вильгельма Второго марширует по улице под аккомпанемент музыки с четким ритмом. Даже на расстоянии кажется, что униформа солдат сияет на солнце, лакированная кожа на прусских шлемах горит над головами, словно нимб. Они шагают с ружьями у плеча или саблями у пояса. Отряд такой большой, что невозможно охватить его взглядом от первой шеренги до последней, и все же он движется как единое целое. Это величественное и четко отрепетированное зрелище, и, хотя подобные марши по Берлину происходят часто, люди бросают свои дела, кто-то машет солдатам или хлопает в ладоши на тротуаре, другие приподнимают шляпу в дрожках или автомобилях, останавливающихся на обочине, чтобы переждать процессию. Оге и Соня пытаются хлопать в такт становящейся все громче музыке. Ингеборг накрывает ладонью маленькое ушко Герберта. Он плохо спит по ночам. Бывает, Герберт будит других детей. Сань встает и заваривает чай, и вот почти вся семья сидит за обеденным столом посреди ночи в Берлине и прихлебывает чай. Но теперь Герберт сладко спит посреди грохота литавр, барабанов, духовых инструментов и командных окриков.

В подъезде на Берлинерштрассе, 139 жарко и душно, здесь пахнет капустой и свининой, хотя большинство маленьких окошек на площадке открыты. Дети пускаются наперегонки вверх по лестнице в том же порядке, что и в парке. Оге, Соня и Арчи. Соня пробует прыгать через две ступеньки за раз и при этом обеими руками обнимает куклу. Кукла слишком дорогая для них, но Сань все равно купил ее. Трудно подниматься по лестнице в халате, и Ингеборг делает маленькие медленные шажки, прижимая Герберта к плечу. С каждым этажом на лестнице становится все жарче. Она слышит, как Оге разговаривает с кем-то пролетом выше. Должно быть, это их соседи с пятого, чета Шварц. Насколько поняла Ингеборг, господин Шварц работает чем-то вроде контролера в национальной газовой компании, а госпожа Шварц раньше работала на фабрике. Они старше среднего возраста, возможно, скоро выйдут на пенсию. Оба их сына давно съехали с квартиры и женились. Господин и госпожа Шварц хорошо относятся к Ингеборг с Санем и детям. Соня была у них в госгях и помогала печь печенье на Рождество. Когда Ингеборг с Гербертом добирается до площадки, Оге поглощен рассказом о зверьке, увиденном в парке.

— Гутен таг, — говорит Ингеборг и пытается помочь. — Айн тир. Айн ротес тир. Ин триен? Но здесь грау. Гроссен зубы. [20]

Она показывает стоящие торчком ушки, приставив к голове два указательных пальца. У господина Шварца большие желтоватые круги под глазами и опущенные вниз уголки рта, отчего у него всегда мягкое, собачье выражение лица, но сейчас он ахает и делает большие глаза.

— Айн тойфель [21], — восклицает он и защитным жестом выставляет ладони перед грудью.

— Бист ду дер тойфель? [22] — спрашивает он Арчи и тычет его пальцем в живот, и мальчик смеется.

— Оно называется айххернхен [23], — объясняет госпожа Шварц, — так что это, наверное, ты!

Она указывает на Оге, который падает на пол лестничной площадки, словно подстреленный охотником.

— Встань, Оге, — говорит Ингеборг, — а то одежду испачкаешь: нам ведь еще нужно в ресторан.

— Ир кляйд ист зо шен [24], — говорит госпожа Шварц.

— Данке, фрау Шварц [25].

Это Ингеборг поняла, хотя обычно не понимает и половины из сказанного Шварцами, только догадывается о том, что значат их слова. Госпожа Шварц ходит в длинных цветастых платьях. Она круглощекая и седая, ее черты словно вдавлены в середину лица и выглядит она старше мужа. У нее больные ноги, и она часто делает передышку, поднимаясь по лестнице. Но язык у нее мелет без устали. Она может начать разговор медленно, с тщательно сформулированных вопросов, но потом внезапно забывает, что ее собеседница не сильна в немецком, и выдает одну длинную тираду за другой, пока Ингеборг кивает, улыбается и периодически вставляет йа, найн или не-е там, где ей кажется это подходящим. У Ингеборг голова идет кругом, но в то же время настроение улучшается. Ее устраивает, что она испытывает то же, что пережил Сань, когда попал в Данию. Каково это — быть чужим и безъязыким.

Ингеборг надеется, что такие точки соприкосновения сделают их ближе друг к другу. Германия еще больше обособляет их маленькую семью. Сань еще кашляет, но реже и не так сильно, на его щеки вернулся румянец. Кажется, что он сияет, когда стоит за прилавком в «Копенгагене». Никогда еще Сань не был так прекрасен, никогда дела у них не шли так хорошо, как сейчас, — и никогда еще он не был так далек от нее. Это ощущение настолько неясно и слабо, что она не может ни злиться, ни расстроиться. Когда Сань стоял у окна и смотрел на Копенгаген или Фредериксхавн с сигаретой или чашкой чая в руке, она обожала подойти и прижаться к нему сзади. Теперь это кажется невозможным, словно ей нужно преодолеть пропасть, чтобы дотянуться до него. Сань общается с Пунем, другими китайцами и посетителями. Когда она режет овощи или помогает в ресторане, они с Санем ходят друг мимо друга, касаются друг друга на маленькой кухне, и все равно иногда ей приходится подавлять желание поднять руку и помахать ему, словно на самом деле он где-то далеко.

76

Вход в Луна-парк находится в западном конце Курфюрстендамм, откуда парк веером раскидывается по огромной территории, спускающейся идиллическими склонами к восточному берегу озера Халензее. Место для прогулок, которое посещают и о котором говорят все в Берлине. И вот теперь в длинной очереди стоит семейство Вун Сун, приехавшее сюда в этот летний выходной на поезде по линии Цоо — Курфюрстендамм — Хуидекеле (Хагенплац). Сань бессознательно пригибается под аркой высоких ворот с двумя башенками, чувствуя, как внутри медленно нарастает беспокойство. Поворачивать назад уже поздно, но что-то, как полагал Сань, давно оставленное позади, теперь внезапно возвращается с такой силой, будто один из троих контролеров в униформе у входа не дал ему билеты и сдачу, а ударил кулаком в лицо.

Широкая лестница ведет в глубь парка и к берегу Халензее, оттуда доносится какофония звуков. Дети подпрыгивают на месте от нетерпения. Из-за коляски с Гербертом они идут по дорожке справа от ступеней. Камушки на плотно утоптанной земле ярко сверкают на солнце, и Оге, и Соня, и Арчи то и дело подбегают к родителям, показывая одну находку за другой.

— Бриллиант, — говорит Соня.

Ингеборг улыбается ей.

— Это оты у меня бриллиант.

В шатре для танцев звучит музыка, другой оркестр играет у кафе со столиками под красно-белыми зонтиками от солнца. Мелодия шарманки доносится от карусели, толстый человек у колеса томболы без конца выкрикивает одни и те же зазывные фразы; щелкают снова и снова ружья в тирах, пули глухо стукаются о мишени.

— Хочешь пострелять? — спрашивает Ингеборг.

Сань мотает головой, и они идут дальше.