Книжный дом на Амуре - Аксенова Мария Дмитриевна

Леонид Маркович уселся на кровать. Ее изголовье было похоже на переплетенные меж собой прутики металлических веток, на которых лежали продолговатые изящные листья. Комната казалась тесной, но уютной. Она напоминала Леониду Марковичу собственный мир — не тот, что создавали они вдвоем с Зоей, а тот, что он сам утвердил для себя после ее смерти. Мир был сжатым и тихим, в нем не осталось места для гостей, ярких праздников и громких разговоров, лишь перешептывания грустных воспоминаний о ней и горечь — скорбный привкус пережитого, данного судьбой.

Леонид Маркович поднялся, кровать под ним закряхтела, край пледа замялся. Он поправил шерстяное полотно и подошел к окну. Широкая степь из ковыля волновалась под порывами ветерка, точно морская гладь. Вокруг не было ни души. Только реденький лесок с краю, зеленеющие и цветущие просторы повсюду и вольное поле, где-то вдалеке упирающееся в небо. Картина не то что в городе на набережной, где шумно, а спорые течения толпы только нагоняют тревожности. Иной норовит толкнуть, редкие скамейки вечно заняты, молодежь повсюду устраивает задиристо-фееричные шоу: танцы, выступления местных рок-групп, флешмобы, выставки рукоделия или детский хор горланит так, что не слышно собственных мыслей. Леонид Маркович не понимал и не любил все эти точки творческой энергии. Он даже боялся и старался скорее пройти мимо кучкующихся зрителей и чересчур фонтанирующих жизнью артистов.

Картинка за окном была удивительно спокойной. Ему впервые за долгие месяцы захотелось пройтись, подышать, послушать природную тишину, без страха окинуть взглядом собственные мысли.

Обойти широкий двор было непросто, ведь незаросшая тропка была совсем узкой и играла в разные стороны вздыбившимися кочками и торчащими корнями деревьев. Срезать путь в таком месте не вариант — вот если бы кто-то сначала выкосил крапиву и репейник. Несколько раз он все-таки запнулся о торчащие корни елей, выругался на неприятность и на себя за то, что решился пойти непонятно куда и непонятно зачем. Но, добравшись до места, понял, что давно не испытывал такого приятного головокружения и насыщения…

Мягкие, ласковые колосья плавно качались, будто легкие волны, от задиристого ветерка. Ковыль вымахал Леониду Марковичу почти до пояса. Он прошелся вглубь, утопая в густом колосящемся облаке. Пушистые головки, колкие на концах, тянулись и словно сами скользили в ладони. Он невольно погладил ковыльную волну. Разволновался, растрогался, не понимая, что за странное чувство разыгралось в груди: буря, от которой было тяжело отмахнуться и которую он не мог погасить. Леонид Маркович ощущал свой пульс — ровный, спокойный, слабый. Вдыхал воздух, который сочными и размашистыми ароматами кружил голову. Пытался понять, что это: разочарование, вина, обида, долгожданное одиночество или все сразу? Разочарование от мысли, что большая часть его жизни оказалась тяжела, и теперь, когда он в этом исцеляющем душу месте, он понимает, что слишком поздно начинать заново. Вина, застрявшая комком, который, если не справишься и не проглотишь, обязательно вырвется слабостью и горькими сожалениями. Вина, дважды нависшая на его плечах, потому что поступил по-своему, не во благо другим. Обида — растаскивающая на куски, рвущая по швам, как ураган разносит детали целого и разбрасывает в разные стороны. Обида за то, что не может успокоиться и начать жить — для себя, не для кого-то и не для того, чтобы угодить, а потому, что он тоже заслуживает счастья и спокойствия. Или одиночество? Одиночество, настигшее его не здесь, не в этом месте, когда он уехал далеко от родных, а одиночество, съедавшее даже там, с ними, в кругу семьи, — то, что теплилось глубоко внутри с самого детства, а после смерти жены стало невыносимым бременем.

Однако в этой прогулке в волнах и запахах трав он не был в отчаянии — все эти горькие эмоции будто раскрылись перед ним, как распускаются степные цветы под щедрым вольным солнцем. Сейчас он мог подумать обо всем, что тревожило, злило, донимало его. Думать и рассматривать так, будто это что-то осязаемое, сравнимое, быть может, с коллекцией камней. Он больше не предается молчаливому отчаянию. Он может думать и объяснять себе, что плохое прошло, а жизнь не закончилась. Камни за пазухой — тяжкое бремя. Если достать их по одному — само собой, бережно, ведь в каждом из них остается часть важных воспоминаний, — подержать на ладони, рассмотреть, сжать покрепче и… наконец понять, что ты не можешь разрушить его. Ты ничего не можешь с ним сделать, как и не мог до этого. Давно нужно было отпустить или запульнуть подальше чертов камень. Да, былые горести от этого никуда не исчезнут, но они хотя бы останутся воспоминаниями, а не тяжким грузом.

И вот он мысленно взял один камешек, оттягивающий нагрудный карман, подержал его, ощутил вес и жар, вспомнил детство…

Близился к концу десятый учебный год в школе. Он готовился поступать в местный техникум: учеба давалась непросто, но педагоги хвалили его настойчивость и сулили успех в выбранном деле, с верой в голосе и улыбкой на лице заверяли на родительских собраниях: «Этот экзамены точно сдаст. Вцепился как клещ в задачи и правила. Скоро отличников перегонит».

Леонид обещал матери быть храбрым и поговорить с отцом, но ничего хорошего из этого не вышло.

— Стало только хуже, — опустив глаза, пожаловалась она, задирая рукав трикотажной кофты и оголяя потемневшее запястье, когда он навестил ее на рынке.

Мама работала в мясном отделе. На металлических весах с длинной синей стрелкой взвешивала куриные кости и сердца, свиные головы и мягкую, еще теплую печенку, говяжьи ребра или оплывшую салом мякоть. На одну ладонь весов укладывала мясной деликатес, а на вторую — ставила тяжелые металлические гирьки с выпуклыми цифрами. Леонид думал, что если вместо такой гири поставить любую беду из их жизни, то в противовес не получится подобрать даров.

Теперь почти всегда они встречались здесь — среди неаппетитных съестных прилавков, назойливых мух и недовольных покупателей, которые то и дело норовили обвинить в «перевесе». К слову, мама подворовывала безобидно — приклеив небольшой магнит под металлическую чашу весов. Жаль, что магнит действовал только в случае с мясными вырезками и к чаше судьбы его было не приткнуть. А так хотелось бы, чтобы широкое блюдо с отмеренной им несправедливостью опустилось чуть ниже, уступая радости и миру.

— С них не убудет, — говорила мама, протягивая ему вырученную мелочь. — Зато тебе хоть немного на техникум скоплю.

— Не надо, мам, — каждый раз отказывался он, аккуратно отталкивая ее исхудалую руку. — У бабушки пенсия хорошая. Не пропадем. А летом я подработки возьму.

— Ну какие подработки, — устало улыбалась она, пытаясь дотянуться, чтобы потрепать его по волосам, но останавливала себя, касалась его плеча и опускала руку. — Ты школьник еще. Кто тебя возьмет? И, Леонидушка, не вздумай приходить. Как договорились. Ладно? Не ходи к нам, слышишь?

Он кивал, чтобы успокоить мать, которая теперь больше была похожа на звериную тень. Тонкую, больную, с пролегшими темными канавами морщин под глазами, впалыми скулами, тонкими сосульками тусклого каре. Старость, которая навестила ее раньше на годы, была ей не к лицу, превращала в иссохшую, полусгнившую морковь.

И он выполнял данное когда-то обещание. Не приходил. Не ступал на порог. Но по-прежнему наведывался к их дому. Редкими вечерами, когда его одноклассники спешили на танцы, он сидел в родном дворе, наблюдая за тусклым освещением в квартире. Иногда из распахнутого окна доносились их крики, и за короткими дырявыми занавесками видны были ссоры, затеваемые пьяным отцом.

При встрече на рынке она делала вид, что все в их жизнях гладко и спокойно. Главное, чтобы он оставался у бабушки, потому что так будет лучше для всех. А он замечал синяки на ее шее, запястьях, скулах, засохшие корки на разбитых губах. Она куталась в шарф посреди зноя и врала, что простужена. Замазывала дешевым кремом синяки и царапины, хотя косметика, подобранная не в тон, ложилась неровно и только уродовала ее уставшее от всякой боли лицо.