Книжный дом на Амуре - Аксенова Мария Дмитриевна

Леонид Маркович спустился, собрал огрызки овощей, стёкла и полотенца, щелкнул кнопку на чайнике и рухнул на стул, выдыхая утреннее напряжение.

Чайник вскипел. Леонид Маркович направился к холодильнику, достал неизменные ингредиенты для отрепетированного до мелочей неполезного завтрака из бутербродов и собирался провести остаток дня, а может и жизни, в полном умиротворении.

Когда гостей не ждешь, а точнее, не желаешь, чтобы тебя беспокоили, стук в дверь оказывается настолько пугающим и останавливающим течение времени, что ты на минуту застываешь в попытках прийти в себя и раздумываешь, пойти открывать или притвориться, что дом опустел.

— Вы в своем репертуаре, дядь Лёнь. Я уж было подумал, случилось чего.

На лице Геры приветливо расцвела дежурная улыбка. Он уверенно вносил в дом кота, а Леонид Маркович жалел, что открыл дверь и не продолжил притворяться.

— Вот, кота вашего встретил, он домой как раз просился.

— А ты, я смотрю, внимательный, — буркнул Леонид Маркович, недобро щуря один глаз и заранее представляя новую гонку за пятнистым проказником.

— Ну да, — Гера кивнул и выпустил питомца, а потом с манерной легкостью занес в дом два увесистых пакета. Наполненные продуктами кули были скреплены степлером у горловины и помечены листком с номером, начерченным простым карандашом. — Вот, ваш заказ.

Леонид Маркович проводил взглядом убегающее в комнату животное, забрал пакеты и направился с ними в кухню. Порывшись в продуктовом однообразии и изучив скупое содержимое, он достал треугольник пиццы в запаянной пластиковой упаковке и отложил в сторону.

— В следующий раз в пятницу поеду. За списком когда зайти? — Гера недоверчиво рассматривал фастфуд и наблюдал, как Леонид Маркович раскладывает богатства из сухомятки по полкам холодильника.

— Не надо заходить, я же говорил. Повторяй старый заказ и не суетись.

Закончив с распаковкой, Леонид Маркович достал из верхнего шкафчика металлическую банку из-под леденцов и вытряхнул из нее заранее отложенные деньги за продукты и услугу.

— У вас что же, нет желания горячего домашнего супа поесть или котлет, на худой конец? — задумчиво протянул Гера, сгребая деньги со стола. — Одну пиццу с бутербродами едите. Не обижайтесь, Леонид Маркович, но питаетесь вы дрянью. А газировка в вашем возрасте вообще неполезна. Вы что же, за здоровьем не следите: сосуды там, сахар, холестерин? У меня матушка вашего возраста примерно, так она в сторону еды в пластиковых пакетах и в жизни не посмотрела бы. А вы себя совсем не бережете, усердно травитесь этой химией…

— А ты что, врач? — грубо рыкнул Леонид Маркович. — Мне советы не нужны. Ем что хочу. Мне не пять лет, чтобы меня учили.

— Да вроде не пять, а рассуждаете, будто бы наоборот.

Гера старался держать ровный, спокойный тон, но понимал, что разговор не ладится: то ли хозяин дома встал не с той ноги, то ли он по жизни был неприятным типом и остальное не влияло на его постоянные вспышки резкости и недоброжелательности.

Гера махнул рукой и вышел вон.

Леонид Маркович сел завтракать чаем и треугольником грибной пиццы. По мере насыщения он думал о нескольких последних днях, прошедших в борьбе с наглым питомцем, о том, что был слишком резок с Герой. Если поразмыслить, парень делал замечания из добрых и заботливых побуждений, а Леонид Маркович будто назло себе не собирался даже воспринимать намеки о правильном рационе. В конце концов, какой в этом смысл? Каждый раз он уверял себя, что старый, одинокий и никому не нужный человек не должен тратить время на глупости вроде геркулесовой каши на завтрак и супа с фрикадельками на обед. Пытаться продлить жизнь в его случае смешно и необоснованно.

Гера был прав. Леонид Маркович, вопреки этой правде, оставался при своем мнении, и странное скребущее чувство после разговора разрасталось в груди и никак не утихало.

Леонид Маркович решил пройтись. В конце концов, уже вторую неделю он проводил в стенах деревянной крепости, не покидая даже двор. Все это время он боролся с пятнистым пакостником и его неиссякаемыми идеями забегов; лежал на тахте, вздыхая, обдумывая, что настанет день, когда найдутся силы очистить комнаты от хлама, накопленного прежними хозяевами; поедал однообразные съестные заказы и бесконечно ворчал — то запинаясь о расставленные повсюду книги, то прогоняя кота, силясь напугать его колокольчиком и преподать урок. Мысли и дела кружились по спирали то вверх, то вниз — бесконечным водоворотом, но не становились рутиной. Дом и окружающий его пышный зеленый пейзаж творили что-то мистическое со временем — его движение и ход отделялись от сознания и ощущения, перечеркивали формулы календарей и сезонов. День просто существовал, и все, что происходило или было прожито ранее, выглядело новым, забирало его полностью, без намека, что «вчера» повторилось уже сотни раз.

Прогулка после долгого уединения показалась Леониду Марковичу неприятной, сковывающей пространство до тошноты. Да, в крошечном селении не было шального потока машин, как в городе, а если кто и проезжал мимо, то какой-нибудь мальчишка на велосипеде, от которого шума и пыли было больше, чем опасности. В городе, даже среди тысяч идущих мимо людей, Леонид Маркович чувствовал себя абсолютным невидимкой: мог двигаться в любом направлении, проворачивать в голове любую закравшуюся мысль и не обращать ни на кого внимания. А здесь он чувствовал себя по-другому: будто его прозрачность обретала оттенки, чтобы привлечь внимание окружающих. Широкие дворы и их низенькие трухлявые заборчики с корявыми калитками, казалось, наблюдали за ним. Он пытался смотреть под ноги, будто его интерес провалился в облачка черноземной пыли, выбиваемой стоптанными на заднике подошвами, и делал вид, что разглядывает, выбирает дорожку поровнее и обходит кручинистые бока сельской тропки, сроду не знавшей асфальта, — но все равно чувствовал любопытные взгляды местных жителей. А потому притворялся задумчивым и невнимательным. Но это его не спасало. Обнаружив Леонида Марковича за прогулкой, сельчане спешили к калитке или, копошась в богатых пушистой зеленью грядках, разгибали спины, поднимали головы, делая вид, что просто переводят дух и отмахиваются платком от назойливой мошкары. Все они наблюдали за новым жителем, и почему-то Леониду Марковичу было от этого не по себе. Он уже не мог бесцельно идти — будто в селах и деревнях люди обязаны ходить лишь по делу, не теряя зря времени. Он не мог думать о чем-то, потому что задевающие его взгляды колкой своей немотой касались плеча, цеплялись за ворот рубахи, тянули, стыдили, мол, обернись, поприветствуй, кивни — в селе все друг друга знают, а ты идешь как чужак, ни ответа, ни привета не отвесишь, нехорошо, не по-людски это.

Леонид Маркович трижды пожалел о своей вылазке. Да и улица сегодня казалась длинной, будто нарочно шла вперед, ни разу не вильнув, протягивала пыльный хребет, точно растянувшаяся донельзя гармошка. Он думал, что если сейчас возьмет и просто повернет назад, то это будет выглядеть странно и подозрительно. Как бы не решили, что у него болезнь Альцгеймера или что-то в этом роде.

Леонид Маркович прошел еще немного и облегченно осознал: вереница домов подходит к концу. Растерянность и волнение потихоньку схлынули. Скоро он выйдет на дорогу, которая разделяет село и поле. Получается, если повернуть направо, обогнув крайний двор, и развернуться, то можно заново обойти дома в обратном порядке и очутиться дома — путь по кругу, замечательно. С левой стороны виднелись какие-то новые строения, а чуть дальше — хоровод из стареньких понурых избушек. Такая же история с тропинкой. Надо было поскорее решить, в какую сторону поворачивать. Леонид Маркович приготовился выбрать правую тропу, но, обогнув крайний дом, нос к носу столкнулся с неопрятным стариком.

Старик был босым и растрепанным. Одежда напоминала лохмотья. Нестриженые волосы торчали вздыбившимися клоками, а взгляд был потерянный и пустой. Он, будто одичавший и больной, бросился на Леонида Марковича, вскидывая руки, и попытался схватить его в объятия, трубно крича: