Книжный дом на Амуре - Аксенова Мария Дмитриевна

— Лука! Лука! Лукаша!

Его иссохшие, потрескавшиеся губы съезжались в узкую трубочку на первом слоге и раскрывались точно рыбья пасть на последнем.

— Лука! Лука!..

Леонид Маркович выставил ладони перед собой в попытке защититься, отталкивая неприятного собеседника. Ответить он не успел.

— Опять ты шалишь, дед Ибрагим. А ну-ка, домой пошли. Тебе матушка с утра такой суп из щавеля сварганила, на косточке, наваристый, вдобавок яиц покрошила, а ты шастать по селу умчался. Все неймется тебе…

Выбежавший из ниоткуда Гера схватил старика и поворотил в дом. Тот зашагал упрямыми и маленькими шажочками, точно расшалившийся ребятенок в баловстве, затряс головой и странно заулыбался, хотя взгляд его оставался неподвижным и туманным.

— Лука, Лука, — повторял он растерянно, то оборачиваясь, то поднимая взгляд на Геру. — Лукаша, Лука…

— Лука к тебе позже зайдет. Кончай, дед, идем, ну давай, давай, топай.

— А ты его видел? — Старик сопротивлялся, но Гера отчаянно тащил его под локоть, аккуратно подталкивая вперед.

— Видел, видел! Все с ним в порядке, не волнуйся, иди домой. Он позже подойдет…

— Лука…

Леонид Маркович присел на лавку у забора, чтобы перевести дух. Отгоняя мошкару и прислушиваясь к стихающим голосам, он продолжал надеяться, что Гера вернется, объяснит ему странную встречу и проводит назад. Леонид Маркович опустил голову и смотрел на белые и коричневые камешки, застрявшие в уплотнившейся почве, разглядывал муравьев, которые атаковали деревянный кровоточащий смолой край лавки, прислушивался к постепенно стихающему зову и возвратившейся сельской тишине. Но наступившее затишье уже не было прежним. Оно выворачивало душу, корило и царапалось изнутри, точно запертый в клетке собственной совести зверек. Это затишье, которое наступает, когда не знаешь, чем помочь. Не знаешь и даже не пытаешься. Отводишь глаза, как минуту назад сам Леонид Маркович, пытаясь оправдаться перед собой, что Гера, в отличие от него, знает, что предпринять, и лучше не соваться не в свое дело.

Гера вынырнул на трухлявое крыльцо через несколько минут. Он домовито поправил потускневшую штору, которая прикрывала вход в дом, повесил ранее оброненную ржавую лейку на торчащий из стены веранды крюк и зашагал прочь со двора.

— Здорово, дядь Лёнь. Вы чего тут забыли?

— Да я-а-а… — Леонид Маркович не хотел признаваться парню, что растерялся и почувствовал себя неловко, пройдясь по улице. Помедлив, с глупым видом растягивая слова, он ответил вопросом на вопрос: — Это что же, твой дедушка? — И кивнул, бросив жалостливый взгляд в сторону посеревшего деревянного дома.

Неухоженное жилище клонилось к земле, будто выдохнув тяжелую печаль и опустив плечи — точь-в-точь как его хозяин. На поручнях и боковой изгороди крыльца краска давно облезла слоями и теперь напоминала пестрые рыбьи чешуйки, которые выглядывали друг из-под друга, отражаясь на солнце искусственными синими, оранжевыми, зелеными и серыми бликами.

— Да нет, — бодро ответил Гера, — просто присматриваем по-соседски. Каждый день к нему кто-нибудь заглядывает: покормить, успокоить, спать отправить. Подстричь бы еще надо… Да все некогда мне. Летом в селе жизнь насыщенная.

Взгляд Геры затуманился. Он вскинул голову, посмотрев куда-то в синюю высь, потом далеко в сторону леса, которым заканчивались проулки, и, будто взяв разрешение у округи рассказать чужое горе, продолжил:

— Дед Ибрагим давно один живет. В последнее время совсем плох стал. Раньше хоть меня узнавал, а теперь, видите, скоро и я для него Лукой стану.

— А кто это — Лука? — перебил Леонид Маркович, поддавшись любопытству.

— Лука? — Гера скривился, будто борясь с зубной болью. — Не знаю я. Может, сын его был. Раньше мы как-то и не знались с ними. Они с бабкой Верой жили себе вдвоем, будто на отшибе, в своем последнем домике. Тихо-мирно, не помню, чтобы за ворота лишний раз выходили. А потом она умерла, и с ним это случилось. Видимо, умом тронулся от горя. Или с памятью что-то стало.

— А родственников у него нет? Может, в городе кто живет? Тот самый Лука, например?

— Да откуда ж мне знать. Не приезжает к нему никто. Ладно, дядь Лёнь, пойдемте, провожу вас. Чего комаров кормить. Вы куда ходили-то? Познакомились уже с кем?

— Нет, никого не встретил, — соврал Леонид Маркович, послушно поднимаясь на ноги и следуя за Герой. Он с облегчением понял, что обратный его путь в глазах окружающих наполнится смыслом и не станет походить на бесцельное блуждание поглупевшего от старости бедняги.

Гера искоса взглянул на Леонида Марковича, сдерживая усмешку, потому что понимал, что капризный дедушка брешет и вранье его выглядит до того забавным, будто не взрослый человек упирается, а ребенок оправдывается, фальшивит в каждой своей интонации и движении, но не сдается.

— Привет, баб Нин, — Гера кивнул старушке, сидевшей на лавке у ворот красивой расписной избы, похожей на сказочный пряничный домик. — Это вот дядя Лёня — новый сосед наш, в доме Руфины Григорьевны теперь живет.

Леонид Маркович почувствовал жар в груди от волнения, ведь он уже проходил мимо женщины, сидящей мирно и задумчиво, то ли наблюдающей за улицей, то ли предающейся воспоминаниям. Голова ее была покрыта ситцевым идеально выглаженным белым платочком с голубыми васильками. Тонкое цветастое платье напоминало сорочку, обвязанную по вороту белыми ирисовыми нитками. В руках она держала лист лопуха, которым манерно отгоняла надоедливую мошкару.

— Здравствуй, Феденька. — Старушка расплылась в душевной улыбке. — И вам здравствуйте.

— Доброго дня, — Леонид Маркович кивнул ей и растерянно улыбнулся.

— Ой, да что же я сижу, — она подскочила, вскинув руки. — Ты подожди меня, Феденька, и вы. Я сейчас…

Старушка побежала во двор, а Гера не успел ничего ответить. Через секунду она уже стояла перед ними с трехлитровой банкой молока, обвязанной по горлышку марлей. Леонид Маркович, который все еще разглядывал ее скромный, но опрятный и уютный дворик, подумал, что такие же банки висят у нее во дворе на тонких штакетинах заборчика. Сияющие, чистейшие, отражающие солнце и готовые наполниться до краев теплым парным молоком.

— Вот, возьмите. Свое, домашнее, — она протянула банку.

— Да ну что вы, — Леонид Маркович пытался возразить, но она не приняла отказа.

В соседнем дворе история повторилась, но с большей открытостью и теплотой. Старушка в платке из узоров, напоминающих гжельскую роспись, вышла познакомиться. Она заторопилась предложить горячие домашние рогалики с начинкой из малины, завернув гостинцы в грубое льняное полотенце. Пес во дворе забеспокоился, зарычал, скандально залаял, рванулся на цепи, но, стоило хозяйке прикрикнуть и махнуть в его сторону рукой, он замолк и, как прежде, улегся на прохладную дорожку из красных кирпичиков, утопленных в землю. Больше пес не подал ни звука, будто так и положено, чужаков и опасностей нет. А Кузьма Ильич и вовсе как раз собирался обедать и уже накрыл дубовый стол во дворе под яблоней, стульями к которому служили обтесанные полуметровые пни. Себе на веселье и лекарство от скуки, а гостям на радость, заманил он трапезничать и Геру, и Леонида Марковича. Вареный картофель в мундирах, укроп и зеленый лук с крупной солью, которая хрустела на зубах не хуже речного песка, маринованные опята и, конечно, колбаса собственного приготовления.

Разговаривали недолго. Кузьма Ильич рассказывал, что его печеночная с салом и луком — лучшая колбаса на свете и что рецепты в его семье хранятся и передаются годами, а за ливерной и сосисками из свиной шеи к нему, бывает, из города едут. Колбаса и правда была вкусной, навязчиво пахла пряностями и распадалась во рту на приятные послевкусия духмяного сала и тонкой, еле уловимой и неразгаданной кислинки.

Леонид Маркович ничего толком не поведал о себе: хозяин был любитель поговорить и в его сольной беседе не находилось места для историй гостей. Да оно и к лучшему, подумал Леонид Маркович, не желавший открывать душу, какой бы теплотой ни одаривала его новая компания.