Книжный дом на Амуре - Аксенова Мария Дмитриевна

— Присаживайся, — скомандовал Леонид Маркович, доставая кружки.

Гера поколебался, провел рукой по своим коротко стриженным волосам от челки к затылку и присел не сразу.

— Я с этими гостинцами чувствую себя пятилетним внуком, вернувшимся от бабушки, — улыбаясь, по-доброму пошутил Леонид Маркович. — В городе соседи неприветливые. Зимой снега не допросишься. Да и вообще, некоторых как звать-то не знаешь.

— Так вы новую жизнь начали, чего старое поминать, — с упреком заметил Гера.

— А обед на свежем воздухе — красота же, а не жизнь, — будто не замечая отстраненности гостя, добавил Леонид Маркович, разливая по кружкам чай и ставя на стол все съестное, которое могло составить приятную компанию ароматному мятному чаю. — Каждый день бы так обедал — в тени яблони, под песни синицы.

— Бог в помощь, дядь Лёнь. У вас все для этого имеется.

— Ты, наверное, ее с почты встретить хотел?

Леонид Маркович присел напротив, понимающе посмотрел на него и отхлебнул слабозаваренный мятно-липовый отвар.

— Кого ее? — Гера с плохой театральностью изобразил непонимание.

— Ну Аленку твою.

— Ничего она не моя. С чего вы взяли, — буркнул Гера, отодвинув кружку и скрестив руки на груди. — У нее парень в городе имеется. Она в городе на акушерку учится, в Сагибово теперь только на лето приезжает. Вот хожу который год, любуюсь да вздыхаю, как дурак. А сказать ничего не могу. Потом еще весь год жду, чтобы лето снова наступило. Вот же дурень, надо было сразу ей тогда на фасолевом поле все рассказать…

— На каком поле?

— Да приметил я ее, когда мы классами на школьном огороде фасоль собирали — практику отрабатывали. Она мне еще тогда подорожник приложила — я на кочке споткнулся и ладонь об острый камень в кровь разодрал. — Гера потер старый шрам и с упреком добавил: — Сразу надо было признаваться, а не вокруг да около ходить, пока ее городской не захомутал.

— А ты откуда про парня-то знаешь? Это она тебе сказала?

— Нет, не она. Парень ее. Встретились мы как-то с ним у ее ворот — было дело. Приезжает он сюда — редко, но метко. Сказал мне тогда, чтоб я к ней не совался.

Гера отломил подсохший хлеб и положил на него пару кругляшей колбасы. Леонид Маркович задумчиво посмотрел на него и заметил:

— Ну, выглядит она окрыленной. Так выпорхнула, будто радостное что-то приключилось. Значит, счастлива. Мой тебе совет: найди в себе силы — не мешай ей. Надо уметь отпускать, если правда любишь.

— Много вы понимаете, — с горькой усмешкой ответил Гера. — Вы вон женаты были, значит, счастье свое другому не уступили, а мне советуете. Знаю я эти житейские мудрости: будто со стороны виднее. Вы-то сами были на моей стороне? Нет?.. Тогда кому нужны такие советы?

Гера подскочил и направился к выходу.

— Да погоди, сядь, — вдогонку крикнул ему Леонид Маркович, вскакивая следом.

Гера развернулся в дверях, бросая на него разъяренный взгляд.

— Да чего «сядь», чего «сядь»-то, дядь Лёнь? Вы вот просто поддержать разговор хотите, настроение у вас побеседовать, а мне тошно на душе. Ай! — Гера с отчаянием махнул рукой. — Вам не понять.

Он быстрым шагом миновал ступени крыльца и направился прочь. Леонид Маркович немного постоял, глядя ему вслед и проглатывая горечь накативших воспоминаний и свежезаваренного чая. Еще мгновение он ждал, что Гера одумается и вернется, что обида оставит его, но никто не пришел. Леонид Маркович закрыл дверь и вернулся на кухню.

— Ах ты ж поганец! — гневно закричал он, увидев, что Франческо сдернул марлю с банки и, просунув внутрь лохматую голову, нагло лакает молоко.

Леонид Маркович схватил колокольчик и, неся в ладони его дрожащий резкий звон, побежал к пушистому вору. Кот в испуге заметался, заторопился и опрокинул банку, которая с грохотом полетела на пол. Молоко окатило пол, медленно растекаясь белой тягучей лужей, захватывая ножки стульев и стола. Кота как ветром сдуло, а Леонид Маркович, вздохнув, принялся искать в нижних шкафчиках тряпку или старое полотенце и наводить порядок. Пока он возился, собирая стекла, кот все же вынырнул из-за тахты и, по-шпионски пригибаясь, подобрался к краю белой лужи и спешно начал лакать молоко.

Закончив уборку, Леонид Маркович все же допил уже остывший чай, немного перекусил и отправился в спальню. Он долго вглядывался в окно, наблюдая, как танцует потревоженное ветром море ковыля. Вспоминал слова Геры, брошенные от обиды или в порыве собственных терзаний: «Вам не понять…» Леонид Маркович хотел бы, чтобы эти слова были правдой, но правда была в том, что в его душе накопилось слишком много пережитых горестей.

Ковыль вдалеке раскачивался, убаюкивал, успокаивал, шептал. И Леонид Маркович, будто околдованный, отправился навстречу тихому месту, захватив со стола пару неспелых яблочек.

Весь путь к заветной степи и время, которое Леонид Маркович находился в плену волнующихся колосьев, он вспоминал прекрасные и печальные моменты молодости. Затуманенному взгляду его, унесенному прошлым, уже не чудились привольные живые пейзажи. Ноги увереннее шагали, будто несли его не по мягкой, уставшей от солнечных ожогов траве, а по зеркальной плитке сверкающего зала с высокими потолками и бесконечными цветочными арками. Воспоминания дробились и кусались эхом в многолюдном проулке…

Он с искренней радостью посмотрел вслед светящейся любовью и радостью паре, медленно плывущей на широкое каменное крыльцо. Толпа гостей посыпала молодых лепестками роз и что есть сил кричала: «Горько! Горько!» Он проводил взглядом невесту в дорогом белом платье с бесчисленными кружевными подъюбниками и жениха в идеально-белом. Крепче сжал руку своей будущей супруги, ощущая, как набирает скорость сердечный ритм.

— Ну что, идем? — спросила она, с нежностью заглядывая ему в глаза.

— Идем, — уверенно ответил он, расплываясь в счастливой улыбке.

Они расписались скромно, без изысков и ресторанных балов. Его мать и бабушка давно покинули этот мир, ее родители жили далеко и не смогли приехать, а может, и не хотели. Больше гостей не звали. После официальной части церемонии выбежали из ЗАГСа и, словно выпорхнувшие птицы, полетели навстречу большой жизни. Долго гуляли по набережной, сделали тонну фотокарточек в будке у кафе, ели мороженое, пили шампанское из пластиковых стаканчиков, в обнимку лежали на траве, наблюдая за звездами, танцевали и долго целовались под луной.

Он думал, что это лучшее, что могло произойти в жизни. Что его жизнь известна ему, и он никогда не упустит свое счастье, будет трепетно и жадно оберегать от посторонних помыслов и решений. Никогда ни на кого не променяет, не позволит подступиться и никому не отдаст.

Но как узнать, какой твой следующий шаг будет определенно твоим решением, а не прописанным в сценарии судьбы? Его мирок существовал вокруг нее и их скромной, уютно обставленной квартирки. Однако новый виток превращал счастье в топливо для разочарований и боли.

Они безнадежно пытались, ходили по врачам, ездили к святым мощам, загадывали желания, пили лекарства, травы, опускали руки, держались за руки, отчаивались и настраивались на новые попытки, но их мир по-прежнему оставался пуст…

Он вспомнил, как крепко обнял ее, когда она плакала после очередного похода к врачу.

Она высвободилась на мгновение из объятий, вспухшими от слез глазами заглянула в его лицо и сказала:

— Я мечтаю о ребенке больше, чем все эти доктора могут себе представить.

— Я знаю, я тоже. — Он попытался снова обнять ее.

— Почему? Почему так несправедлива жизнь? Мы ведь любим друг друга. Что еще нужно Богу, который вершит наши судьбы? Должен быть ответ, решение, лекарство — обязательно должно быть лекарство.

Он стиснул зубы и, отстраненно посмотрев в сторону, ответил, проглатывая каждое слово, точно все они были твердыми, густыми комками:

— Наверное, это неправильно… И я должен отпустить тебя…