Катакомбы, колокола, костры - Рясов Анатолий Владимирович

О том, чтобы вернуться к наземной жизни, конечно, речи не было. Эолы могли появиться (и появлялись) в любой момент. Об этом рассказывали управлявшие гидростанцией: им было дозволено выглядывать в окна. Наверху, даже если бы дома удалось защитить, люди снова оказались бы разделены и уязвимы. Так или иначе, нужно было привыкать жить в пещерах. И хотя за неделю Бова потеряла три четверти своих жителей, в первые подземные дни чудилось, что тесные гроты едва вмещают переселенцев: толпящиеся тени и густое эхо голосов создавали атмосферу кошмарного базара, рынка рабов или даже гетто смертников. А еще пещеры наполнял щебет детского плача. Трагедия почти не сказалась на иерархии возрастов: эолы не отличались разборчивостью и равномерно уничтожали детей, взрослых и стариков. Но и разница между поколениями теперь изрядно стерлась. Старая жизнь казалась цветастой накидкой, сорвав которую удалось разглядеть настоящее лицо – сумрачное, пустое и абсолютно незнакомое. Былая повседневность рассыпалась, как сухой песок, как бессмысленные слова, случайно составленные из обшарпанных кубиков с печатными буквами. И на их месте открывалась подлинная, никем не предугаданная история хмурых, надежно – но, как выяснилось, все же недостаточно надежно – спрятанных душ, без всякого предупреждения начавших ворошиться в скользкой темноте; история, не имевшая ничего общего с прежними привычками, устремлениями, успехами, и, как выяснялось, эта незаписанная летопись могла быть прочитана только в темных катакомбах. Бомбоубежище, построенное когда-то из-за боязни смертельных сражений, теперь защищало от новой, незнакомой войны, если ей вообще подходило это название, ведь с таким же успехом мышей, онемевших от страха в норках, можно назвать сражающимися с совами. Почему все это происходит с нами? Вот вопрос, который повисал во влажном воздухе еще до того, как кубики с жалкими буквами пытались сложиться в слова.

Порой кто-то чиркал спичкой, и на мгновение вспыхивало рыже-зеленое пламя. Темнота стирала лица, превращала их в размытые пятна, словно покрывала их черными, неотмываемыми хлопьями, обрамлявшей глаза мглой, похожей не то на траурные вуалетки, не то на разводы сажи. Физиономии теперь легко можно было спутать друг с другом. Весь народ столпился здесь, как в зале ожидания, определявшем дальнейшую судьбу. Если бы церковный культ еще существовал, можно было бы ненароком решить, что грязные и косматые прихожане собрались на какую-то странную службу, может быть неумело инсценирующую коптскую жизнь в катакомбах, пребывание в чистилище или еще что-то. Нет, скорее сгрудившиеся в томящийся клубок фигуры были похожи на зверьков, приготовленных для неизвестного биологического эксперимента. Первое время нагроможденные в темных гротах кипы тюков и старых чемоданов напоминали вереницы гробов, а стоявшие в каждом углу баулы и узлы – покосившиеся изваяния мрачных идолов. На нескольких дворах каким-то чудом выжили козы и куры, и хозяева умудрились притащить их под землю, а поскольку молоко и яйца оставались единственными свежими продуктами, часть пространства тут же выделили для домашнего скота, только вот корм стремительно заканчивался. В то же время голод стал теперь для обитателей пещер чем-то вроде стимула для продолжения существования. Иногда кто-то вспоминал об оставшихся где-то в прошлом распахнутых окнах, о заполнявшем их размашистом небе. Сквозь проемы можно было расслышать голоса соседей и вдохнуть запах степи. А тогда казалось – ничего особенного, открытые окна. Жизнь внезапно была урезана до последнего неделимого остатка, за которым брезжило только смирное и вероломное бездумье.

Места в сырых гротах едва хватало на всех, но прошло не так много времени, и жители словно вжались в стены, расширив пространство коридоров. Сперва от мокрого холода стыли лица, но с каждым днем каменные казематы удавалось обживать все лучше. Благодаря внедренной Чинбом армейской дисциплине семьи рассредоточились по разным закуткам, сирот усыновили, старикам обеспечили заботу, если, конечно, сделать вид, что значения слов «усыновление» и «забота» не изменились до неузнаваемости, ведь сострадание у переселенцев почти атрофировалось, как бывает у тяжело раненных: слишком много мучений толпилось внутри каждого из них, чтобы оставались силы сочувствовать ближним, так что сирот принимали в чужие, разрушенные семьи как новобранцев в наголову разбитую армию, руководствуясь исключительно необходимостью действовать сообща в предстоящем сопротивлении. Сопротивлении? Едва ли и это слово было уместным. Но что вообще могли чувствовать полуживые калеки, когда те, кого они еще недавно называли близкими и друзьями, на их глазах превратились в прозрачные тряпицы и слились с черствым степным пейзажем? В каком-то смысле подземные люди стали похожи на детей, которым суждено было прожить жизнь сначала, научиться всему заново – только прежде, чем возвратить несчастливцев в детство, их решили как следует изувечить. Разные поколения ютились в неразделенных пещерах вместе со скотом и птицей. Скудная пища хранилась в так называемых кладовых и ежедневно распределялась строго поровну, за это отвечали назначенные Шимой провиантмейстеры, которые вели строжайшую опись продуктов.

По вечерам, в тусклом свете, линовавшем лица зеленоватыми полосами, люди горбились над ничтожными, сделанными из чего попало столами, словно осенние насекомые, заползающие в грязные щели в поисках покоя. Семьи собирались небольшими группами для скудной трапезы, черпая старыми ложками холодную юшку и рассасывая черствые сухари, и эти подземные ужины были жалким напоминанием о былых городских застольях. Впрочем, мысли о ярмарочном шуме теперь не вызывали ничего, кроме ужаса. Но мрачноватые вечери становились поводом для размеренных, тихих бесед. Только ни о чем сколько-нибудь серьезном здесь не было принято разговаривать. Рты словно забило пылью. Эхо разговоров сливалось в бессмысленную тарабарщину – вполне возможно, не только для слушателей, но и для самих говорящих. Так что и слово «беседы» не очень годится. Каждый вразнобой бормотал что-то, но понять было невозможно: слова сливались в плотный, клубящийся гам. Пожалуй, адресатов у этих монологов и вовсе не было – да, просто бормотания себе под нос в полудреме, что-то вроде скороговорок или заклинаний. Должно быть, всякий говорящий пытался поделиться с соседом своими бедами – но вовсе не для того, чтобы быть услышанным, а просто чтобы избавиться от лишних слов. Никто никого не слушал и тем более не жалел, но, рассказывая, человек словно вычерпывал из себя часть горя, от которого, как от затапливающей утлую лодку воды, увы, никогда не удавалось избавиться до конца, и уже на следующее утро несчастье вновь разрасталось и подступало к горлу, как тошная похлебка. Слова нужно было повторять снова и снова, и оттого все монологи окутывала неимоверная скука. Так рука меланхолика машинально водит ложкой по кругу, перемешивая давно растворившийся в чашке сахар. Эхо множило кашель, голоса, вздохи и хрипы, и все обволакивающие, вязкие звуки слипались друг с другом в недобром многоголосии. Злосчастье, как всклокоченный косматый шар, пинавшийся множеством башмаков, перекатывалось из одного угла в другой. Люди перемещались во мраке, распространяя мерный шелест, собранный из шарканий по полу, перешептываний и разнообразных стуков. Угловатые профили прорезались сквозь травянисто-желтое мерцание, руки пытались согреться о кружки со стынущим чаем, глаза прятались в темноту. Платья, кофты, брюки, платки, кепки – все сливалось в плотную муругую массу, то распадавшуюся на разорванные фрагменты, отчего-то начинавшие сквозить бледно-белым свечением, то вновь собиравшуюся в единый, темный организм. Сжатые, искаженные пространством фигуры, удвоенные отбрасываемыми на стены тусклыми тенями, шевелились так, что было неясно, кто чья карикатура – серые ли силуэты на сводах копируют движения сгорбленных, нахмуренных призраков, копошащихся на полу, или, наоборот, ползучие существа с головами, похожими на помятые картофелины, гротескно подражают мерзкому театру, разыгрываемому за их спинами. Вечернее бормотание сменялось сопением и храпом, а утром подземелье вновь наполнялось позвякиванием кастрюль, плеском воды и звуками нескончаемой стройки. Катакомбы походили на гигантские раковины, наполненные никогда не затихающим до конца сухим гулом. Может быть, только в самых дальних углах притаивалось робкое молчание, старавшееся не показываться на шум, но порой дробившее его на едва приметные паузы.