* * *
– Что такое субдепрессия?
– Это когда просто тяжело… отвечать на вопросы. Нет сил на игры.
* * *
– Что такое депрессия?
Ответа не последовало. Он опускает глаза, пытается что-то сказать, но только беззвучно шевелит губами, он не может заставить себя говорить. А вокруг звенит тишина пустой комнаты. Он встает со стула, открывает дверь и уходит вдаль по коридору. И еще долго слышны его грустные шаги. Того же, кто наблюдает за ним, начинает подташнивать. Он вдруг сумел почувствовать!
* * *
– А что такое ремиссия?
– Да я и сам толком не знаю.
* * *
– Достоевский рассказал мне, что не стоит быть излишне скромным в высказываниях. Ницше рассказал мне, что не стоит быть излишне нескромным в высказываниях.
– И что ты сделал с этими знаниями?
– Я натравил их друг на друга.
* * *
Он приходит, начинаются игры.
Маслянистые глаза, на это обрати внимание.
Ему сам черт не брат. Он приходит ранним утром.
Знай, если он придет ранним утром, ты захочешь схлестнуться с толпой.
Захочешь напасть на самых подлых.
На тех, кто не оставит тебя в покое, даже когда он уйдет.
Загляни в зеркало. Сегодня держи руки в карманах.
Я спросил: как тебя звать, старик?
Он рявкнул: Мортидо!
* * *
– А кто твой читатель? – спросил голос.
– Мой – тот, кто хотя бы по-маленькому ходит в туалет, – ответил я спросонья.
– А кто точно не твой читатель? – спросил голос.
– Тот, кто, сидя в туалете, кричит сквозь дверь, что в туалет он никогда не ходит, – ответил я в тишину комнаты.
* * *
– Почему некоторые не вегетарианцы, сталкиваясь с вегетарианцами, проявляют пассивную агрессию?
– По моим наблюдениям, чаще из-за неосознаваемого чувства неполноценности и зародыша чувства вины.
– Почему некоторые не вегетарианцы, сталкиваясь с вегетарианцами, не проявляют пассивную агрессию?
– По моим наблюдениям, из-за отсутствия чувства неполноценности и зародыша чувства вины. Они не чувствуют, что убивать тех, кто менее развит, – жестоко.
– Почему первые некоторые не проявляют агрессию открыто?
– По моему мнению, из-за социального конформизма. Общество в целом не одобряет открытую агрессию.
– А если бы одобряло?
– Тогда – убийство не только тех, кто менее развит, но и тех, кто развит более.
* * *
В аудиторию входит молодой человек, молодой Жан-Пьер Лео. Он подходит к обшарпанной парте, за которой сидит преподаватель, садится напротив и, долго не раздумывая, начинает требовать Нобелевскую премию по литературе.
В преподавателе мы узнаем не то Сартра, не то Бунина, не то моего преподавателя по высшей математике.
Преподаватель грустно спрашивает:
– Зачем ты хочешь забрать мою Нобелевскую премию?
Молодой Жан-Пьер Лео отвечает:
– Она мне нужнее, ты все равно мертв!
– Да. Но она хранится у моей мамы…
– Да. Но она мне нужнее…
– Да. Но ты ее не достоин. Посмотри наверх, ты видишь у себя над головой стеклянный потолок? Пробить его можно лишь головой демона, и он оттого погибает. Ты готов пойти на такое?
Молодой Жан-Пьер Лео, который уже не Жан-Пьер Лео, а я в студенческие годы, раздраженно встает со стула и выходит из аудитории. Он недовольно качает головой, чувствует себя обманутым. Сегодня он впервые увидел стеклянный потолок.
– Никому об этом не рассказывай! – кричит ему вслед преподаватель.
* * *
– Джим, послушай. Если ты собираешься продолжать в том же духе, то я умываю руки. Ты же знаешь, что за этим последует. Джим, ты спишь?
– Нет, Олли. Я мысленно продолжаю в том же духе.
– Джим, послушай. Заставь его принять таблетки. Они в рюкзаке. Давай, на столе стакан воды, пусть запьет таблетку водой…
– Нет, Олли. Я лучше помедитирую на стакан воды.
Он закрыл глаза, представил стакан воды на столе возле окна. Но не тот, что в действительности стоял на столе, а куда более красивый стакан. И вот тут появились два человека в масках демонов. Это были японец Курт и японка Джейн. Они плясали и дурачились. Они утащили красивый стакан воды в японскую преисподнюю.
* * *
– Что такое дьявольское конфуцианство?
– Это когда кровожадные нормы морали и традиции сохраняются, а человеколюбивые – вытесняются.
– Где ты встречал дьявольское конфуцианство?
– В идее особого пути какого-либо народа.
* * *
– Хочешь выпить вина?
– Да, конечно.
– Посмотри там, в тумбочке справа от стола. Там, кажется, полбутылки осталось.
– Да, я помню, с приезда Тани.
– Кому ты морочишь голову? Ты что, поверил, что Таня действительно существует?
– Ну…
Долгое молчание. Звон в ушах.
– Вот как все было. Ты топал полтора часа в районный центр в магазин. Купил вино. Пошел назад. Пил его. Один.
– То есть она не вернется?
– Все может быть.
И вот он уже сам не свой. Снова.
* * *
– Нет, ну а ты думаешь, он не в курсе?
– В курсе, наверное.
– И ничего не делает. А доктор что сказала? «Я понимаю, тебе сейчас весело и кажется, что всё под контролем, но в какой-то момент самокритика притупляется и… Да и в конце концов это просто губительно для мозга». Вот, губительно! Ты слышал?
– Да ему только этого и надо, он только рад. Даже жаждет! Более чем жаждет погибели. Теперь он и одевается как Иэн Кертис.
* * *
Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Что? Кого? Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился… Нет. Я устал. Голову раздувает. Я пишу это, чтобы избавиться от слова «зациклился». Как только я положу ручку, оно вернется с бумаги ко мне в голову. Пока слово гуляет по клеткам блокнота, оно не замечает меня. Я теряю мысль. Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился…
* * *
– Посмотри на закат. Видишь? Почувствовал? Так. Не бойся. Ты знаешь, что это такое. Нужно только дать согласие, и ты попадешь в райский сад, не сходя с этого места. Все вокруг преобразится. Ты еще помнишь, как это бывало. Дай согласие, и страх перестанет существовать, и боль уйдет. Ты даже не вспомнишь, что дал согласие. Тебе покажется, что все произошло самом собой. Скажи: «Я хочу».
– Я…
– Давай. Это нетрудно, только два слова.
– Я… боюсь перестать бояться.
* * *
Я испугался, не дал своего согласия. Теперь последует наказание…
* * *
Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! А! А-а-а! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Блять! Что?! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Сколько еще?! А-а! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился! Зациклился…
* * *
Внезапный отлив… боль уходит… затаил дыхание… предвкушение… Теперь внезапный прилив, приятная дрожь по телу. В руках и ногах и далее… низ живота, грудь, шея, лицо, виски… По телу бегут мурашки, невидимые муравьи… они уносят с собой любую болезнь. Расчесанные, шелушащиеся икры заживают, больной желудок восстанавливается в считаные секунды, я чувствую уходящее из тела напряжение, зрение восстанавливается, с глаз спадает пелена…
Прилив лечит тело. Я наблюдаю за собой, я наслаждаюсь. Наслаждение пытается смыть наблюдающую часть меня отступающей волной… требуется усилие, чтобы удержаться. Затем новый прилив. Он лечит душу. Я чувствую, как муравьи бегут по моим воспоминаниям и развязывают узелки. Каждый узелок – что-то давно забытое, спрятанное глубоко внутри меня. Каждый узелок – пульсирующее напряжение, зажатость, с которой ты так свыкся, что обычно и не замечаешь ее… Образы из прошлого являются из темноты подсознания яркими вспышками. Я заново переживаю то, что чувствовал я пятилетний, десятилетний… двадцатилетний я… На мгновение я чувствую боль, а затем чувствую легкость освобождения. С каждым развязанным узелком я становлюсь легче. Улыбка разрывает мне рот. Мир прекрасен. «Мир прекрасен» – говорю я себе, и меня уносит волной…
