* * *
В момент пробуждения я услышал: «Роскошь быть добрым, не теряя себя, может позволить себе лишь сильный человек. Слабому остается ненависть или самоотречение».
* * *
Интересно, до какого предела бесцеремонности можно дойти в разговоре с теми, кто изображен на картине?
* * *
– Эй ты, сластолюбец-чревоугодник! Я надаю тебе пощечин! Сколько тебе, девятнадцать или девяносто один? Лет или пощечин? Тебе здесь не рады…
– Что? Кто пустил его к блокноту?
– Виноват, сэр, я задремал, а он тихонько подкрался… Такого не повторится, сэр!
– Что-о? На гауптвахту! Обоих! В яму! К крокодилам!
– Проклятье! Все ты виноват…
Скажу одно. Он знает толк в самоистязаниях. В древней Индии и в средневековой Европе он бы нашел, чем себя занять.
* * *
Как работает чувство собственного достоинства? Как карма. Когда его нет, но есть в нем потребность, – плохо. Когда в нем есть потребность и оно есть, – хорошо.
Ничего нового. Просто следует истребить потребность и приблизиться к вечному блаженству.
* * *
– Истребить потребность – подумать только, что я слышу… И чем же тебя не устраивает благоразумное «хорошо»?
– Это ты так говоришь, поскольку никогда не приближался к вечному блаженству.
– А, понятно. Дурдом!
* * *
Вернулся в Санкт-Петербург.
* * *
Купить новых блокнотов.
* * *
В метро. На платформе. Девушка. Бледная кожа лица, черные волосы, каре, черный брючный костюм, лакированные туфли, красные губы. Ела зеленое яблоко. Рассвирепел, вырвал яблоко у нее из рук и швырнул об стену. Убежал без оглядки.
Забыл сказать ей, что мы не живем на самом деле. Всё вокруг – злобная шутка демона. Подозреваю, что мы еще встретимся с ней. Я встречаю ее всюду в разных обличьях. Она узнает меня сразу, а я некоторое время стою в растерянности… неужели снова она?
– Проказник! – улыбнулась старушка, которую я чуть не сбил с ног, убегая с платформы. Голова-одуванчик высунулась из-за колонны слишком неожиданно.
– Добрая старушка, – протараторил я, – простите меня сейчас же и передайте этот конверт той единственной…
Старушка коротко кивнула и убрала конверт в карман серой шерстяной жилетки на пуговицах. Я побежал дальше. Где-то вдалеке послышался звон шпор. Еле слышно, словно бы и не наяву.
* * *
В метро пассажиры, а я чешусь, когда мне жарко. Пассажиры смотрят, а я смотрю на них в ответ, облизывая пересохшие губы. Начинаю прищелкивать зубами от недовольства и вдруг улыбаюсь во всю ширь. Теперь недовольны они, отворачиваются. Смысл их жизней, о котором они не догадываются, – мучить меня.
* * *
Делать подобные записи в нашем прагматичном и насмешливом веке! Ну разве не Дон Кихот, живущий в моей душе, вдохновляет меня на это?!
* * *
Прошло много месяцев. Я вышел из супермаркета и дошел до скамейки неподалеку. Был осенний вечер. Желтые листья срывались с деревьев, летели мне под ноги. Я достал из рюкзака бутылку вина и внимательно посмотрел на нее. Долго не мог решиться купить, двадцать минут выбирал что-нибудь подешевле, но купил эту.
Я только моргнул… я схватил бутылку за горлышко и со всей своей ненавистью, с этой вялой надорванной ненавистью, швырнул ее об асфальт. Перепачкал кроссовки и брюки. Людей вокруг было мало, но они были… я только развел руками и улыбнулся: «Так уж вышло, понимаете…» Я этого хотел, но этого я не планировал…
* * *
Неловко и стыдливо, согнувшись пополам, качал головой из стороны в сторону, собирал стекла и бросал их в урну.
Купил еще одну. Такую же. Долго гулял в тот вечер по парку Александрино, и каждый глоток был мне в радость.
В кустах, мне показалось, притаился человек в полицейской форме…
* * *
– Когда рядом никого нет, я пинаю стены в метро, я тихо, но с надрывом кричу: «Несправедливость!» Слушай, а ты-то как протестуешь против бессмысленности существования?
– Ну…
– Стой! Он – скользкий лицемер, таких тебе банальностей наговорит про «наполнение своей жизни смыслом», что придется утирать блевотину с подбородка… салфеткой, на которой ты сейчас пишешь.
И вот. Послышалось бормотание… Действительно, зря я спросил.
– Что-нибудь еще будете заказывать?
– Да, буду, еще бутылку такого-то безалкогольного пива, пожалуйста.
* * *
Слово «буду» использовать редко, слово «стану» использовать взамен слова «буду», пока не перехватит дыхание.
* * *
Ночью. Наденешь маску для сна, а все равно чувствуешь их присутствие. Так только хуже. Тогда снимаешь. Тени людей в старинных плащах, тени забираются на стены, проплывают по ним… и соскальзывают, замыкая круг. Звон в ушах и неразборчивый шепот. Такой хоровод транквилизаторами не остановишь.
Маленькая птичка шуршит в углу комнаты, она выискивает что-то в книгах… своим клювом… А хоровод плащей захватывает меня все сильнее… Ладно, хорошо… Неожиданно для себя я прыгаю с кровати, пытаюсь схватить главного призрака за горло. Но я уже на полу. Плечо болит. Они кружатся надо мной. Я спрятал лицо в прикроватный коврик. Мне надоело. Нейролептиков я не хочу. Не хочу, это точно.
* * *
А ведь хочу. Не просто так я влез с этим своим «это точно».
* * *
Мне теперь очень больно. Все время. Я не могу смотреть в человеческие лица.
* * *
Биполярное аффективное расстройство. Нервная система – жутко представить! А как следствие – болезни тела. Боль в животе, боль в пояснице. Боль в любой части тела. Полдня болит мизинец на руке, полдня – шея. Утром болит ступня, а потом проходит. Болит ухо, в глазах давление. Колено болит месяцами, и я сильно хромаю. Мне тридцать один год, но как я устал!
* * *
Утром я поехал в загс, чтобы получить новое свидетельство о рождении взамен ветхого. По дороге я чуть не потерял сознание от недосыпания и тревоги. В моей голове вспыхивали образы: вот мне хамят в одном из этих проклятых кафкианских кабинетов, а я проглотил все слова, и свои, и чужие… Тело обмякло, ноги похолодели.
В кабинет я зашел уже в предобморочном состоянии… что-то спутанно пытался объяснить… но сотрудница была так терпелива, спокойна, доброжелательна, что в конце концов я успокоился и заполнил форму.
Я вышел со слезами на глазах от чувства и от мысли, что здесь, в этой стране оголенного нерва, когда-нибудь все сотрудницы и сотрудники могут стать такими.
* * *
Гневливая мания – непревзойденный критик, она подсвечивает каждое фальшивое слово. Если бы я сейчас находился в гневливой мании, то из-за слова «непревзойденный» мне пришлось бы разодрать себе кожу лица ногтями. И это еще при условии, что я сумел бы открыть блокнот и записать в него слово «непревзойденный».
* * *
– Ну, тут он мне и говорит: «Слово должно быть как звонкая пощечина! Запомни это и не обращай свое слово к пьяной скотине. Все равно не очнется».
– А ты что?
– А я задумался. Голос этот, конечно же, прав. Но прав лишь отчасти. Он, как и всегда, однобок и категоричен. Его интересует эстетика. Приторная, самодовольная. Впрочем, это ничего страшного.
* * *
У меня звенит в ушах. Два месяца, три месяца. Каждый день. А ночью особенно.
* * *
Боится всего на свете. Человеческой мимики, звуков с лестницы, лая собак. Он любит ураган. В детстве, летом. Выбегал на улицу и бежал вместе с ветром, и ветер толкал его в спину, сбивал с ног… Но он вставал, смеялся, глядя в почерневшие небеса, и бежал дальше. Однажды ветер швырнул перед ним вырванное с корнями дерево. Он был в тайном восторге. О такой жизни он и мечтал!
