Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

— Где они? — спрашивает Сань.

Ингеборг знает, что он говорит о детях. У него на коленях лежит фотография, которую они сделали в почти такой же жаркий день в Луна-парке несколько лет назад. Иногда он берет ее с собой в ресторан. Ингеборг видела — фотография лежит на полке под прилавком.

— Арчи играет с кубиками на полу, — говорит она. — Оге уснул, он быстро устает на такой жаре. Мне пришлось снять с него майку, так он вспотел. Соня у господина и госпожи Шварц, а Герберт сидит за столом и рисует.

— Ты не приведешь Соню?

— Дай ей побыть в гостях. Госпожа Шварц хорошо за ней присматривает.

Сань не отвечает. Слышится только электрическое потрескивание щетки, которой она проводит по его волосам. Ингеборг знает, что ему не нравится, когда она выпускает детей из виду. Он нанял помощника-китайца в «Копенгаген», чтобы Ингеборг могла проводить весь день с детьми. Если она работает вечерами, когда в ресторане много посетителей, дети всегда с ней. Они спят на одеялах за прилавком.

Ингеборг пытается смахнуть что-то указательным пальцем, когда понимает, что среди угольно-черных прядей затесался серебристо-седой волосок. Тут в комнату вбегает Арчи.

— Почему они кричат?

— Они злятся из-за чего-то, — отвечает Ингеборг.

— Не закроешь окно? — говорит Сань.

— Тут станет невыносимо жарко.

— Арчи, — говорит Сань. — Я не разрешаю тебе высовываться из окна.

— Да, паи, — отвечает Арчи. — Но варум они злятся?

Ингеборг задумывается над вопросом сына.

— Понятия не имею, — говорит она, чувствуя, как по телу прокатывается волна тепла и удовольствия. Она не понимает причин взвинченного состояния людей, зато, ей кажется, она поняла все, что важно в этой жизни. Она сияет. Мы вместе, и все остальное не имеет значения. Остается еще пара часов до того, как Саню нужно будет в ресторан. Скоро они сядут пить чай. Hier кдппеп Familien Kaffee kochen [29]. Ингеборг вспоминает растяжку в Луна-парке и улыбается. Ее семья не пьет кофе. Сама она перестала пить кофе после знакомства с Санем. В детстве ей приходилось пить кофе, хотя он ей никогда не нравился. Непрозрачная маслянистая жидкость с противным запахом и горькая на вкус вызывала в ней отвращение. Как все в ее жизни в то время, это было обязанностью. Задача, которую ей ежедневно приходилось выполнять, чтобы быть как все. Она впервые попробовала чай в Китайском городке в Тиволи вместе с Генриеттой и ее женихом, и разница была поразительной. Ингеборг полюбила чай с первого глотка.

Она собирает волосы Саня в косичку и думает, как обычно, что это их жизни она сплетает воедино. Обнимает его и целует в шею. Сань все еще разглядывает фотографию.

— Разве нам не хорошо?

Он кивает.

— Ты не закроешь окно?

Ингеборг выпрямляется, но не двигается с места.

— У нас все может быть только еще лучше, — говорит она и смотрит на пылинки, танцующие и играющие, словно золотистые креветки, в полосе солнечного света, лежащей на полу кухни у его босых ног. — Сань, — добавляет она, — кажется, я беременна.

Он ничего не отвечает, но поднимает взгляд от фотографии и откидывает голову назад, прижимаясь затылком к ее животу.

78

Дверь и окна, выходящие на Зибельштрассе, закрыты, хотя солнце над Берлином нещадно печет. Воздух в «Копенгагене» горячий и душный. Из кухни пахнет куриным супом. Посетителей еще нет. Они появятся, но их будет не так много, как еще месяц назад, и они будут возбуждены и полны энтузиазма; словно охваченные манией, они будут, потея, говорить лозунгами и стучать ладонью по газете, подчеркивая свои аргументы. Они не останутся надолго: их потянет на улицу, чтобы высказаться и там.

Сань старается не подходить к окнам. Не только из-за длинной полосы безжалостного солнечного света, но и потому, что он лучше всего чувствует себя за прилавком, в тени. В любое время года солнечные лучи не дотягиваются дальше, чем на ширину ладони по деревянной панели барной стойки. Поэтому всегда можно спокойно ставить на нее пирожные и холодные блюда.

Он слышит голоса издалека и окидывает взглядом зал, словно пытаясь рассчитать, как рассадить тут всех. Эти люди не собираются заходить в его ресторан, он это понимает, и все же он давно уже чувствует: что-то должно случиться. Просто у него нет ни малейшего представления о том, какую форму примет несчастье.

Толпы молодых немцев ежедневно беспокоят его во время утреннего ритуала с выкуриванием одной-двух сигарет на противоположной стороне улицы напротив вывески «Копенгаген». Парни идут быстрым шагом в одну сторону в костюмах, соломенных шляпах и летних туфлях, кто-то — помахивая тростью, а в обратном направлении они шагают в серых грубых униформах, сапогах и прусских шлемах, с солдатскими ранцами, фляжками, винтовками и штыками, часто — распевая песни. Они маршируют к вокзалам, откуда отправятся в те места в Европе, где идут сражения новой войны.

Повсюду в городе растут казармы и центры мобилизации, даже крыло гимназии Поммерна дальше по улице забрали под них. Где бы ни проходили солдаты, всюду их приветствуют из окон и с улицы.

Из-за закрытых окон и дверей до Саня доносятся оживленные крики гражданских и быстро нарастающий топот сапог в такт. Яркий белый свет с Дройсенштрассе заливает первые два ряда столиков и пол ресторана. Сань ждет, когда проходящие мимо солдаты отбросят внутрь тень. Он вспоминает, как в детстве отец просил его посидеть с удочкой, пока тот дремал, — эту смесь ожидания, смешанного со страхом, и ощущения скользящего в потных пальцах бамбука. Он помнит храп отца и помнит, что ему казалось, будто веки того не полностью закрыты, что внизу осталась узкая щелка, через которую тот тихонько наблюдает за ним. Он обещал себе, что что не выпустит удочку, даже если рыба утащит его на самое дно Жемчужной реки, — все что угодно, только не побои отца или, что еще хуже, его презрительное выражение лица и взгляд, говорящий: «Почему мне достался такой никчемный сын?»

И вот они появляются, солдаты. На этот раз их меньше, чем ранним утром, но они шагают быстро и в такт. Они так же далеки от Саня, как проплывающий глубоко в толще воды кит. Сань стоит за прилавком, и ему кажется, что все это его совершенно не касается. И тем не менее он вздрагивает, когда кто-то дергает ручку двери. Это Пунь. «Он краб, — думает Сань. — А крабу не нужно бояться кита». Пунь грызет желтое яблоко, провожая солдат взглядом. Только когда они исчезают из виду, он поворачивается к Саню.

— Не собираешься ли ты назвать ребенка Франц, Сань Вун Сун, если это будет мальчик? Или ты хочешь подождать, чем закончится война? Быть может, на самом деле Габрило звучит лучше?

«Или Сербия», — думает Сань, потому что не уверен, страна это или регион; с такой же степенью вероятности это может быть и имя. Но в целом он слишком увлечен происходящим в мире, чтобы на него подействовал сарказм Пуня. Сань следил за событиями последних месяцев — за нарастанием конфликта и официальным объявлением войны — с отстраненным интересом. Хриплые выкрики продавцов газет, сами газеты, фонтанирующие новыми угрозами, оскорблениями в адрес врага и ультиматумами; бесконечное перечисление побед, цифр и достижений. Пот под козырьками кепок газетчиков словно отражает температуру в Берлине и все более раскаляющуюся атмосферу в мире. Только кайзер Вильгельм Второй на многочисленных портретах и иллюстрациях кажется непоколебимым, словно статуя, в шлеме с белым орлом и твердым как сталь взглядом над изогнутыми усами, похожими на ныряющего кита.

— Ты понимаешь хоть что-то из происходящего? — спрашивает Сань.

Пунь не отвечает, продолжая жевать яблоко. Он съедает его целиком, с косточками и ножкой, словно таким образом может заставить опасность исчезнуть. Китаец рыгает.

— Это не имеет к нам никакого отношения. Поэтому нам надо сосредоточиться на важном. Нужно найти хорошее, приносящее счастье китайское имя для твоего нерожденного ребенка.