Возвращение - Катишонок Елена

И вспомнился давно растворившийся во времени Мишка, который рвался познакомиться с будущей тёщей, «а то неправильно получается». Влюблённый, наивный, он выпил вкусный кофе, но яд был не в кофе — в словах.

Его не в чем винить, евреи не женятся на антисемитках. Но может быть, так и лучше: дорого ли стоила его любовь, если не выдержала шантажа? И выходит, нужно сказать спасибо скромному надгробию, коли не нашла сил сказать это раньше. Камень не слышит, а пожилая пара с бидоном воды, только что прошедшая мимо, не обратила внимания. Чтобы говорить с ушедшими навсегда, голос не нужен.

Ничего не изменилось — стояла та же неподвижная тишина, только громко прогудел поезд: там, где кончалось кладбище, пролегала железная дорога. Ровный, длинный и — по контрасту с покоем вокруг — тревожный гудок, от которого Ника вздрогнула. Или вздрогнула от вдруг осенившей мысли: мать не знала, что такое счастье. Не знала, но хотела понять, как оно выглядит и как устроено. Мишка, полный счастьем, оказался отличным объектом для эксперимента. Осталось проверить его на прочность: а если так?..

И — получилось!

О господи, взмолилась атеистка Вероника Подгурская, ларчик просто открывался… Мать никого не любила, даже «Пашу с Мелекесса», ходившего тенью за лучшей подругой. В том давно прошедшем времени Лидия тоже захотела проникнуть в счастье любви, и повела за собой чужого жениха: а если так?.. И ничего не вышло: счастье не состоялось, Пашка уехал и рухнула вся затея, вынеся в остаток младенца, нечаянного и ненужного. Деление в столбик.

Нищая послевоенная молодость, ожидание судьбы, танцплощадка после работы как средство сбежать из дому, в котором она сидела девчонкой-брошенкой, кормила грудью ребёнка. Ника хорошо помнила крохотный жадный рот, ищущий сосок…

…кормила и вопреки всему ждала чуда: вдруг встретится настоящий он — и наступит счастье, состоится жизнь. Годы нанизывались, как петли на вязальные спицы, ребёнок уже ходил в садик — спица подхватила и поволокла за собой новую петлю; подруги, старые девы с таким же ожиданием в глазах и страхом одиночества, но мать его скрывала. После работы — в детский сад, потом домой, на Вторую Вагонную — жарить картошку. Ровесники давно расхватаны и сидят за семейными столами, а бывшие фронтовики на танцы не ходят, а дома на кухне скандальная Машка в затрапезе, но при муже. Появившийся на таком безрыбье Сергей Михайлец оказался спасителем от постылых вечеров, от одиночества, грозящего стать пожизненным.

Михайлец-молодец, Михайлец-удалец, рифмовала девочка на Второй Вагонной. Он возник словно по щелчку — свободный, без семерых по лавкам, оживлённый, как Дед Мороз, и подцепил на вилку янтарный лепесток жареной картошки. Откуда он взялся — не проездом ли из Ужгорода? Как они познакомились?.. Э-э… Дети принимают чудеса как данность, как Иванушка-дурачок из сказки. Самое главное — появился папа, соседская Людка больше не сможет дразниться. Папа, муж, Дед Мороз — и не могло ведь оказаться, что мешок его пуст и сам он не настоящий, а халтурщик из дома культуры с ватной бородой и в сатиновом псевдотулупе, не могло! Просто в жизни матери началась новая эра: отдельная квартира, семья; родился сын.

Так выглядело счастье. Или она назвала счастьем приятные бытовые перемены?

Сергей Михайлец гордился красавицей-женой и сыном. Однако по квартире слонялась нескладная девочка, вызывавшая недоумение и раздражение, как заусенец. Она росла, что требовало дополнительных расходов, была бестолкова — так и не научилась играть в шахматы, не умела делить в столбик. Вот Алик станет совсем другим…

…Несколько фигур мелькнуло за склоном, ещё. Вот показался и медленно, толчками на подъёме, проплыл гроб, за ним двигались люди с цветами в руках. У ворот сидят старушки, продают цветы. Говорят, они собирают свежие букеты с могил, сортируют, вяжут новые и приносят на следующий день. У них покупать неприятно, словно крадёшь у чужого покойника, чтобы почтить память своего, но Ника не успела на базар. Однако можно прийти завтра или послезавтра.

…Она хорошо помнила свою неистовую любовь к маме, тоску по ней — в детском саду, в больнице. Восхищение — ни у кого нет такой красивой мамы! Жалости к матери не чувствовала никогда, разве что в тот день, когда удалец-молодец ушёл с чемоданом. А потом остались ярость и страх, что тот день может повториться. И страх за брата.

«Большое видится на расстоянье», сказал кто-то; но возрастная дальнозоркость — это ещё и зоркость возраста, которая позволяет рассмотреть не только большое, но и мельчайшие детали, без которых главное искажено.

Счастье Лидии — муж и комфорт отдельной квартиры. Семья, на зависть менее удачливым подругам. И трудно поверить в это счастье, если ему мешали командировки. Нервничала, закрывала дверь и сердилась в трубку на мужа, на Ужгород, на всё что не она. Были ли это командировки, или — страшно подумать — Сергей Михайлец сделался центром чьей-то чужой жизни, которая требовала его присутствия и в результате поглотила его полностью? Муж уезжал — ускользал ужом — уходил и наконец ушёл по-настоящему. Что швырнуло в депрессию — его уход или стоявшее в дверях одиночество?

Вероника никогда не знала, где кончается затейливая ложь матери и начинается скучная правда. Брату было сказано: «Папы больше нет» но что это значило на самом деле? В войну посылали «похоронки» сообщить, что человек убит, его больше нет на свете; Лидия не проводила мужа в могилу. Никаких тёплых чувств Ника к Михайлецу не питала, но Алик потерял отца. Может быть, он узнал правду через много лет, или жизнь действительно наказала делового командировочного, а с ним и сына?

Жесть, сказал бы Валерка, если б ему рассказать; но зачем взваливать собственное бремя на детей? Тогда бы пришлось объяснить, что её мать никого не любила, просто не умела — или не было необходимого для любви органа, хотя сердце работало безукоризненно, подарив ей долгую жизнь.

Она так и осталась загадкой, до конца не разгаданной: любит-не-любит, любила или не любила собственных детей, например. Была радость на Второй Вагонной, был остриженный лев и мамин хохот… А сына? Как Алик жаловался на навязчивый надзор («она меня в школу поведёт под конвоем»), как недоумевал и расспрашивал про красный диплом и карьеру юриста… Разбирая архив, Ника наткнулась на красный диплом… тётки Поли. Вот одна из разгадок: мать завидовала старшей сестре, старой деве «без своей жизни», заурядной школьной училке с «папуасским вкусом»; завидовала настолько, что «позаимствовала» её диплом с отличием. И сочинила себе университет в Ленинграде, и специальность юриста. Зачем? От отчаяния, что Алика в том возрасте несло куда-то — может быть, в опасность, а отцовской руки не было?.. Ценой лжи сыграла на честолюбии, которого у мальчишки начисто не было.

В подступивших сумерках листва потемнела. Пора. Ника окинула взглядом два ряда могил. В дальнем располагались обветшавшие, некогда высокие, а со временем осевшие каменные рамы с неразличимыми надписями и крестами в головах над теми, кого она помнить не могла: Мартын, Владислав, Елизавета, Родион, Игнатий, Стефания, Дмитрий… В привычном ряду не было имени Мария, нет его и на близком отсюда участке Стрельцовых: бабушкину сестру похоронили в другом городе, неподалёку от госпиталя, где её убил тиф, её и многих других.

Самое высокое надгробие второго ряда обросло плюшевым изумрудным мхом — здесь лежал прадед, Матвей Подгурский. Соседнее место, предназначенное для жены, пустовало — след Уллы затерялся в Финляндии. Вот могила бабушки, рядом — символическая — деда, Доната Подгурского, с надписью «пал в борьбе за Родину»; никто не знал, где он похоронен на самом деле. После него осталась пачка писем. От его брата Мики не осталось ничего, кроме фотографий. При всей их несхожести обоим выпала одинаковая смерть — на войне. Некому было позаботиться о символическом надгробии для Мики: он погиб не за Родину — за родину: «Возьми, родина, я твой!»