Припрятанные повести - Левитин Михаил

Не узнать, не узнать. Потому что из номера он уже не вышел, потому что ему нечего было делать в Боготе с больным сердцем.

Прощай, континент, ты теперь не континент, а могила, громадная могила моего друга, окруженная водой.

Правда, его волокли домой по воздуху. Разлетались гробы по воздуху, гробы в гробах, но умер он все-таки там, на той, будь она неладна, территории. Он, тот самый, что показывал мне какой-то шедевр Брука дома по телевизору и говорил: «Миша, это уже желток, понимаете?».

И я понимал, что он имел в виду.

Все существенное — желток. Все, что скрыто от глаз и видно одному человеку, — желток, кто же он сам, этот человек, сумевший показать нам то, что мы не способны были увидеть?

Театр, который мы так любили, он каждый день делал явью, чтобы не успеть разочароваться в нем. Потому что ни в чем так быстро не разочаровываешься, как в иллюзии. А театр становится иллюзией сразу, как только воплощается.

А он делал его вещью и оставлял жить.

Он возмущался мной, если я сам не догадывался в наших общих спектаклях или даже не с ним поставленных, моей недогадливостью по поводу того, как бы сделал это он сам.

— Но я же не вы, — смеюсь.

— Нет, как же вы все-таки сами не догадываетесь, — сокрушался он, несмотря на убедительные мои доводы.

То ему хотелось, чтобы я, до того не побывавший в Париже, знал, как стоят бокалы на парижских столиках в бистро, то требовал от меня, чтобы золотые монеты в «Пире во время ЧЧЧумы» сыпались на голову Скупого прямо из повешенного мной над сценой рояля.

— Нет, неужели вы в самом деле не понимаете?

Он дошел до той стадии ясности, когда, как ему казалось, и остальным все должно быть ясно.

Так, должно быть, выглядит зрелость художника. Очень наивно и смешно.

Несчастные овцы паслись там, на краю громадных обрывов, почти под облаками паслись. Мне было жалко этих овец, но еще выше, в клочьях самих облаков, я видел хижину, где кто-то собирался когда-нибудь умереть.

Овцы не одиноки, и мы все не одиноки рядом с овцами.

Мне было тошно глядеть на мир из окон автобуса, забираясь все выше и выше, я почти вжался в сидение, почти плашмя лежал, вцепившись в поручни, шея болела, вогнанная в тело, как черепашья, мои молодые спутники-актеры галдели, столпившись у заднего стекла, восторгаясь и открывшейся картиной, и друг другом: им-то казалось, что они летят, они летят над землей в то время, пока автобус, преодолев наконец гряду, не начнет спускаться к океану.

Я слышал их галдеж, видел овец, видел облака из-под прикрытых век, понимал, что пропускаю подробности мира, но ничего не мог с собой поделать, мне было просто страшно, я уже успел узнать, что такое страх.

Страх потерять жизнь. Пусть мне не говорят, что такое возможно, не поверю. Лучше не рождаться, если знаешь, что ее возможно потерять. Ничего. Ничего. Я наверстаю. Я когда-нибудь наверстаю в другом месте, в другой жизни.

А сейчас надо было делать вид. И я выскакивал, слегка покачиваясь на редких остановках. Шел навстречу женщинам, предлагавшим мне мандарины, сложенные пирамидкой в узкой сетке из нейлоновой нити.

Я шел пританцовывая и покупал, отдавал своим и тут же, не прекращая движения, с таким трудом обретенного, начинал танцевать на твердой земле с маленькой мулаткой, ничем не уступавшей по красоте своей маме, тут же зорко с нами танцующей. Откуда звучала музыка, был ли оркестр в этой деревне или единственный приемничек извлекли, чтобы способствовать торговле, или из радиолы, той самой радиолы, что привезли сюда первой, и разнеслась весть о музыке по всей гряде этих невероятных скал?

Будь они прокляты, эти танцы, эти соблазны полустанков, без которых я не могу обойтись, незаводящиеся автобусы, щитки, дрожащие от перевозбуждения, люди, сидящие на корточках у автобусных колес, и воздух, которого, взбираясь наверх, все меньше и меньше.

Одни овцы, одни лачуги, один деревянный крест на вершине мира.

Когда спускаешься с гор, любая, даже самая жалкая, равнина имеет благополучный вид. Там все для успокоения. Чтобы прийти в себя и, постепенно теряя силу возбуждения, убедиться, что ничего, кроме океана, на свете нет.

Мелкая зыбь и ты, покачивающийся на волне, мирно глядя в небо.

Где-то в саду на чужой даче огромный попугай прогуливается по круглой толстой палке туда-сюда, туда-сюда, сутки прогуливается с важно-обреченным видом, оглядывая палку со всех сторон и не понимая, что еще можно извлечь из ее лишенной граней поверхности, какую перспективу игр?

Он был значительно больше моей головы, этот попугай, всей ширины моих плеч, он был больше меня самого, разглядывавшего его сквозь ограду чужого сада, он был больше меня самого и гораздо, гораздо красивее.

Подлец попугай!

Я ни разу не видел, чтобы он повернулся в сторону океана, не известно даже, догадывался ли о его существовании, только задом двигался он к нему по своей палке, то ли зеленым, то ли синим, то ли красным, вспыхивающим в глубине сада хвостом.

Я не придумал ему имени, он так и остался в прошлом.

А на пляж, пользуясь отливом, в ожидании, пока сдохнет все живое, спустились грифы. Они стояли смирно, как куры, и смотрели, как умирают на отмели осьминожки, крабы, замешкавшаяся рыбешка. И я смотрел, стоя среди них, стараясь дышать громко и противно, чтобы они не приняли меня за падаль и не растерзали.

Но они стояли, прислушиваясь, когда же начнется прилив, чтобы успеть полакомиться да еще найти силы взлететь.

И они взлетали, я видел их высоко в небе, парящих, как орлы, но тот, кто видел, как взлетают грифы, поддерживая набитые желудки худыми конечностями, вряд ли спутает их с орлами.

Полшестого утра. На Атлантическом океане, без людей, на песке, усыпанном следами грифов, с медленно, в силу горизонта, возвращающейся большой водой.

И я один.

Правда, пробегал надо мной по набережной шустрый босоногий мальчишка. Может быть, готовился заняться серфингом, может быть, готовился что-то украсть, может быть, увидев меня, торопился открыть ларек в надежде, что я проголодался и соглашусь позавтракать за несколько песо.

А может быть, он просто привык в это время просыпаться и метался вдоль океана, чтобы унять возбуждение жизни?

Не узнать, не узнать.

Потому что я никогда больше туда не вернусь. Покажите мне мир, и я скажу, в какой год и с кем вместе я его потерял.

Когда кто-то чужой склоняется над твоей мамой и копается в самом низу, между ног, и этого чужого для этой работы нанял ты, становится понятно, что мама проиграла жизнь. Ежедневно, несколько раз на дню совершается кощунство надругательство, которого она никогда бы не допустила, и в этом повинен я, я один повинен, что хочу заставить ее жить.

И вот она лежит, не в силах сопротивляться, а сиделка копается в ней и копается. До чего же невелика эта комната, совсем игрушечная, в которой, кроме нас троих, есть еще кто-то.

— Всё, — говорит сиделка выпрямляясь. — Я бесценная для твоей мамы. Я сама инсульт пережила, все про него знаю.

— Вы что-нибудь тогда понимали? — спрашиваю я.

— Все понимала, не бойся. И твоя мама все понимает. Она думает.

— О чем же?

— Она думает, хорошо ли ты отблагодарил меня за мою работу. Она очень мне благодарна, по глазам вижу.

А ведь действительно догадлива, подлая. Если мама и живет сейчас чем-то, то угрызениями совести перед этой, приглядывающей за ней женщиной. Две противоречивые силы борются в ней — не поскупился ли я, оплачивая труд сиделки, и не слишком ли потратился во время ее болезни. Не изменяя себе, она живет сейчас, если, конечно, живет — и умом, и сердцем. Ум, как обычно, думает о ерунде, а сердце жалеет.

Она лежит, протертая сиделкой, с жиденькой косичкой, переброшенной через плечо. Как гимназистка.

— Смешно, — говорю я, — болтала-болтала, а теперь молчишь. Язык устал, наверное.

Что я говорю, она некрасиво всхлипывает, что я говорю, она морщит лицо в страдании.