Весенняя почта - Аксенова Мария Дмитриевна

— Я не хочу ошибиться. Список не примут, если я внесу не то.

— И Яков по улицам,

Как мокрая курица…

— Сразу нет!

— Тебе ни одна считалка не нравится. Ты зануда. Посмотри на ту. Она помнит, как на нее упал шарик фисташкового мороженого. — Мира кивнула в сторону лестницы в подземный переход. — На нее что только не падало! Люди, жвачки, слю…

— Упусти, пожалуйста, красочные подробности, — потребовал Яков.

— Ага. Из подробностей фисташковое мороженое как раз и было самым приятным. Целый шарик! Мальчишка уронил. Правда, потом уронил и слезы, но это мелочи.

— Чудесная история. — Яков нервничал. День сжимался, сопротивляясь наложенным на него чарам замедления, сроки горели. — Но эти ступеньки ведут вниз.

— С какой стороны посмотреть.

— Все равно, я чувствую: нам нужны другие. Ищи!

— Я тебе что, служебная собака? — огрызнулась Мира и отвернулась от него. — Вышел Яков из тумана, шел бы лучше он обратно.

Она осеклась и дернула Якова за локоть так, что он уронил зонтик. Темно-синий купол описал полукруг по мокрой плитке и остановился рукоятью вперед, в том же направлении, что тянула Мира. Идите, мол, мне не привыкать быть забытым.

Площадь, на которой они искали нужную, пятую, ступеньку, следила за ними с укоризной. Она предложила им столько ступеней, а они осмелились отвергать их раз за разом. Подземный переход, художественный музей, современный плоскостной фонтан, металлическое изваяние, которое Мира усиленно называла памятником туристу, но Яков посчитал его жертвой сколиоза, — все это окружали ступени. Они вели вверх и вниз, направо и налево, к и от. Они походили на клавиши фортепиано, только играли одновременно множество мелодий. О людях, которые их укладывали, о людях, которые по ним ходили или сидели на них. О кошках и собаках, что, по мнению ступеней, мало чем отличаются от людей. То ли дело воробьи и голуби! Об оброненном, поднятом и незамеченном. О солнце, дожде и снеге. Но особенно о роликах, самокатах и велосипедах. Из того, что гремело по ним колесами, хорошо отзывались они лишь о детских колясках, но не все и не о всех.

Однако память Якову требовалась от конкретной пятой ступени. И он бежал за Мирой, которая наконец-то перестала выдумывать глупые считалки и занялась делом. Яков опередил свою помощницу. Поднялся к ступеньке, присел на корточки, придерживая полы пальто, чтоб не намокли, и указательным пальцем стал разгонять назойливые дождевые капли, рисовать круг. Некоторым заклинаниям требовалось помочь начертанием символов.

— Scala quanta, — он провел от внутреннего круга первую из пяти линий, которые после объединил внешним кругом, — imago abscondita, mihi vevela.

Вычерчивать круги полагалось по часовой стрелке.

— Nihil reticeas: nec noctem tuam, nec diem.

«Сокрытый образ мне яви, о пятая ступень. И ничего не утаи, ни ночь твою, ни день». — Он любил заклинания памяти за их красоту. Темные или светлые, они всегда завораживали.

И то, что проступало из золотистых искр, поднявшихся от вспыхнувшего символа, рассеивало дождь и обретало форму. Яков не стал спрашивать у Миры, что она слышит от ступени. Он обогнал ее, чтобы показать.

Что-то было доступно Слышащим, а что-то — Коллекционерам. К сбивчивым фортепианным пассажам присоединилась скрипка. Девочка лет двенадцати играла в начертанном Яковом кругу. Люди, птицы, дождь — все остановилось, как часто бывало от заклинания памяти. И музыка покрывала площадь.

— Вивальди, «Весна», — застонал Яков, — ну конечно.

— Я слышу. — Глаза Миры восхищенно горели. — Я вижу!

Смычок извлекал из скрипки тающие снега, первоцветы, изломы льда на реках, возвращение перелетных птиц, пробуждение лесов, разгоняющиеся соки всего живого. Они наполняли пространство. Крокусы, подснежники, анемоны, гиацинты. Очнувшиеся от белого плена реки и ручьи. Звенящие капели, птичьи трели. Появлялись робкие пары, юноши и девушки просыпались вместе с природой для нового, неизведанного. Прекрасного и скоротечного. Они стояли и сидели на пятой ступени. И слушали девочку, с которой даже не пересекались в реальных своих жизнях. Их объединило заклинание Якова и память пятой ступени.

— Я хочу научиться этому. — Мира протянула руку к девочке — и капюшон худи сполз с ее головы. — Где ты учился?

— Чтобы научиться, нужно пойти со мной. Раньше Слышащие работали вместе с Коллекционерами.

— Это прекрасно.

«Но ты хочешь лишиться пропуска в Архив». Яков прикусил язык. Мира сказала «прекрасно» в его истинном значении, словно заклинание памяти подействовало и на нее.

— Зонт, — воскликнул Яков и помчался к нему.

Бедный зонтик, скорее всего, вновь погрузился в сумрак одиночества. Бежать среди цветов и ручьев тоже было поистине прекрасно. «Чтобы научиться, нужно было пойти с ней», — думал Яков, возвращаясь к Мире с зонтом. Музыка угасала, но сияние в глазах Миры не потускнело. Она преобразилась, расправила плечи, подняла голову и вбирала в себя все многоголосие площади, магии, мира. Яков с трудом оторвал взгляд от нее. Но еще сложнее оказалось внести оттиск памяти ступени в список. Оставалось два пункта. И еще тот, что сокрыт туманом. А вот Миры в нем не было.

«Мне не откажут. Она ведь Слышащая», — уговаривал себя Яков, и получалось вполне удачно, пока он не перешел на подражание интонациям старших Коллекционеров.

Слышащих принимали детьми, как, впрочем, и Коллекционеров. Их учили, их стирали из прошлых жизней, их вели в нужном направлении. Ни один из них не явился в Архив по собственной воле. Они инструменты, отточенные, чтобы улавливать магию. «Я тебе что, служебная собака?» — вклинилось в уговоры возмущение Миры. «Нет-нет», — протестовал Яков. «Единственное, чем мы можем помочь, — дать ей забыть вашу встречу, забыть все, что составляло ее жизнь, и научить быть исключительно Слышащей», — отвечали ему еще не расспрошенные лично старшие Коллекционеры. «Нет! — возмущался он сильнее. — Разве вы не понимаете? Весна… дверь… сроки… все вело меня к ней… к тебе!»

Как бы неопытных Коллекционеров ни пугали весенними сумасбродствами, именно весной можно было отыскать редчайший экземпляр для коллекции. Возможно, под туманом как раз и скрывалась его, Якова, жемчужина.

Список нагревался во внутреннем кармане, требовал ускориться. Якову всегда сложно давалось растягивать день, умещать в него то, что в обычном течении времени заняло неделю, а то и две. Но торопиться не хотелось. Лучше вместе с Мирой над рекой вдыхать запах воды, а спиной ощущать воздушные потоки от проезжающих по мосту автомобилей. Дождь устал поливать город, унялся, но Яков и Мира стояли рядом, как будто всё еще теснились под зонтом. Они затеяли игру. Яков предполагал, что Мира слышит от машин, а после она озвучивала их настоящие истории. Яков ни разу не угадал. Машины не соответствовали ни своему внешнему виду, ни издаваемым звукам, ни водителям, управляющим ими. Там, где он рассчитывал попасть в точку с напором, уверенностью в себе и жаждой скорости, получались тихие и спокойные. Другие — округлые, симпатичные, маленькие — стремились сорваться с места и хвастали своей потрясностью. И чаще всего и те и другие страдали, что их используют пусть и по назначению, но не по зову сердца.

— Тебя не страшит, что у вещей вообще есть сердца? — спросил Яков.

Мира устала от их игры, вытащила телефон из кармана, оперлась на поручень и фотографировала воду, небо и деревья, торчащие по берегам набросками художника-сюрреалиста. Судя по их силуэтам, деревья готовы были в любой момент сбежать, высоко поднимая корни и расставив голые ветви. Почки на них только проклюнулись, и они, вполне вероятно, хотели отнести их туда, где теплее, чтобы скорее обзавестись листвой. Яков не стал спрашивать Миру, прав ли он с деревьями.

— В детстве, — она повернула телефон горизонтально, — я была уверена, что все вокруг живое. А у живого должно быть сердце, так ведь? Я разговаривала с вещами. И они мне отвечали.