Коты Синдзюку - Сукегава Дуриан

— Ну что вы-и!

Однако стоило ему услышать, что речь зашла о его сыне, учившемся в Азербайджане, как голос его вдруг изменился. Прозвучал низко, глухо, почти сурово:

— Эй!

И в этом коротком «эй» было куда больше смысла, чем во всем том, что он говорил ранее. Кажется, истолковать это можно было так: «Мы ведь договаривались об этом не рассказывать, не так ли?» В тот миг под тяжелыми ресницами взгляд господина Граната снова стал строгим и испытующим — точь-в-точь как у банковского служащего, проверяющего баланс компании перед выдачей кредита.

— А-ха-ха, виноват! — тот, кто заговорил о сыне, быстро-быстро, скороговоркой бормотал это снова и снова.

Этот человек постоянно норовил присесть рядом, если выдавалась возможность, поэтому господин Гранат, похоже, старался всеми силами избегать Гатцу-сана. Но так уж выходило, что иногда Гатцу-сан все-таки оказывался рядом, и однажды я тоже стал свидетелем такой ночи.

Господин Гранат сидел отвернувшись и потягивал пиво из кружки, а Гатцу-сан с покрасневшим лицом пытался с ним о чем-то поговорить.

— Эй, прекрати, я сказал! — последовал внезапный окрик господина Граната.

Я не понял, что произошло. Лишь видел, как он вцепился в грудки Гатцу-сану. Голос его был совершенно низким, мужским:

— Не вздумай заблуждаться! Я так выгляжу по собственному желанию! Это мое хобби!

Господин Гранат оказался силен. Он стащил Гатцу-сана со стула, сжал его шею, словно спелый инжир. Все принялись разнимать их:

— Ну-ну, успокойтесь, полно вам!

И дело вроде бы тем и кончилось, но мне показалось, что Гатцу-сан был в шаге от того, чтобы получить по лицу. Господин Гранат злился и на нас, и на Юмэ:

— Почему вы не заступились за меня, когда мне грозила опасность?!

Даже после этих слов мы могли только глупо переглядываться. Гатцу-сан, бормоча «виноват, простите» и чуть ли не плача, покинул заведение.

Однако спустя несколько дней он появился снова. Выпрямившись во всю спину, Гатцу-сан с беззаботным видом принялся набивать щеки якитори. Но как только появился господин Гранат, он сразу же раскис и съежился, словно стараясь занять как можно меньше места. Несомненно, Гатцу-сан был человеком несгибаемой воли.

Конечно, не все завсегдатаи бара были колоритными настолько, чтобы это бросалось в глаза с первого взгляда. Большинство посетителей были одеты самым обычным образом, и, даже если они вели весьма вольный образ жизни, их внешность далеко не всегда отражала это. Все-таки, чтобы понять человека, с ним нужно поговорить.

Взять, к примеру, Наташу-сан, королеву ночного Кабуки-тё. Женщина лет тридцати пяти с прекрасной фигурой, она всегда была элегантно одета и говорила на удивление разумные вещи. Лысоватый Тамаго-сенсей [43], который был ее клиентом и, по слухам, одним из возлюбленных, тоже всегда носил галстук и выглядел как человек с мягкой, нежной улыбкой. И это неудивительно, ведь Тамаго-сенсей был учителем биологии в известной школе для подготовки к поступлению в вузы.

Эта парочка часто распивала спиртное, ведя философские беседы. Например, они могли обмениваться мнениями на тему, что такое сознание.

Если Тамаго-сенсей заявлял, что с биологической точки зрения сознание зародилось тогда, когда живые существа обрели память, Наташа-сан спрашивала, откуда же взялся инстинкт, предшествующий памяти, или можно считать инстинкт ее частью. Со стороны никто не подумал бы, что они такие интеллектуалы! Они напоминали супругов-ученых.

Без сомнения, другой ее ипостасью было то, что она, обливая голого Тамаго-сенсея воском, насмешливо произносила: «Хо-хо-хо, вот тебе награда». Как я ни пытался, совершенно не мог этого представить, но раз уж она сама так утверждала, то выходило, что глубокой ночью в другом месте она становилась тем самым человеком, который говорит: «Хо-хо-хо». Возможно, потому, что женщин среди клиентов было мало, в обращении с Наташей Юмэ казалась слегка более раскрепощенной.

Юмэ тоже часто внимательно слушала их беседы. Кивая с заинтересованным видом, она полушутя-полусерьезно шептала Наташе-сан: «Как-нибудь приходите к нам в своем самом эффектном наряде. Я угощу вас якитори».

Были и другие, ни на кого не похожие клиенты.

Мужчина по имени Хакагэ-сан [44], ярко выраженный атлет, гордился тем, что, несмотря на возраст под пятьдесят, мог запросто поднять три сложенных друг на друга ящика с пивом, в каждом из которых было по две дюжины больших бутылок. В молодости он был не особо уверен в себе, в своем теле. Однако, после того как он оказался в тюрьме за некое преступление, его сознание изменилось.

— Понимаешь, — порой заговаривал он со мной, — в тюрьме довольно много свободного времени. Делать нечего, вот я и начал качаться. Мне стало интересно, что будет с телом после пятисот отжиманий каждый день.

Эти тренировки и создали его тело, о котором он говорил: «Ну? Мое тело прямо как стальное, да?» И это преображение привело его к новой жизни после освобождения: он стал тренером в спортзале, оправдывая себя тем, что ему «просто захотелось поработать физически».

Однако, по словам Гэта-рока, Хакагэ-сан, бывало, уходил не заплатив, приговаривая: «Сегодня при себе денег нет». Конечно, это записывалось в долг с оплатой в конце месяца, но, говорят, он иногда пытался занять на покрытие этого долга у других посетителей.

— По-моему, Хакагэ-сан попался на мелком мошенничестве, — строил догадки Гэта-рок, но, видимо, Хакагэ-сан тоже хорошо разбирался в людях и ни разу не попросил меня одолжить ему денег.

Заглядывал еще режиссер театральной труппы средней руки, у которого была привычка в пьяном виде держать речи. Его самой частой фразой была: «Нынешняя молодежь не может определять эпоху».

— А почему? — спрашивали другие посетители, и Режиссер, словно только этого и ждал, поднимался. С кружкой пива в руке он обрушивал на всех свою теорию:

— Движущая сила эпохи — чистая физика. Вопрос в том, многочисленно ли это поколение. Поколение беби-бума определяет лицо времени, потому-то численность его колоссальна! Из этого получается, что следующую эпоху будут определять дети послевоенного бума. Их ведь тоже много! Вы, к примеру, Яма-тян, принадлежите к промежуточному поколению. Что бы вы ни делали, как бы ни старались, вы проигрываете по физическим законам. И потому не можете определять эпоху.

Большинство клиентов лишь морщились и не обращали на него внимания, да и я не злился. Потому что в его словах была своя логика. Но всегда найдутся клиенты не в настроении, и иногда раздавалось ругательство: «Заткнись, надоел!» Тогда Режиссер, не отличавшийся трезвым поведением, парировал:

— Это ты заткнись, неуч!

В такие моменты пронзительный свист раздавался от уличного артиста Ра-сана, которому было лет пятьдесят. Он приходил в бар после работы в своем пестром костюме, был молчалив, говорил мало, но в его черной сумке лежали духовые инструменты вроде трубы и свистка, которые он извлекал по тому или иному случаю.

Когда выигрывала его любимая бейсбольная команда, или все смеялись над чьей-то шуткой, или у него просто было хорошее настроение, обычно раздавался свисток. Когда нужно было разрядить накаляющуюся атмосферу ссоры, или его любимая команда проигрывала, или кто-то тихонько плакал — тоже звучал свисток. Трубу же он доставал, когда узнавал, что у кого-то из присутствующих день рождения, или кто-то угадывал в игре «Угадай кота». Звуки медного духового инструмента оглушительно взрывались в маленьком баре.

Большинство клиентов платили Юмэ «вступительный взнос» за почти всегда проигранную игру. Однако не было таких, кто, промахнувшись два-три раза подряд, платил бы за каждую попытку. Это было что-то вроде входного билета. Сложилась негласная традиция: в знак уважения к Юмэ, которая рисовала программу заездов — схему кошачьего семейства, — угощать ее какой-нибудь выпивкой или едой. Поэтому после десяти вечера, когда Юмэ уходила и владелец Исао-сан занимал кухню, желающих играть в «Угадай кота» становилось гораздо меньше, не звучало предложений «выпей чего-нибудь».