Конвой - Юнссон Торстен

— Карточка Честности, вот что я получила в подарок. Она никогда не выцветет, и если у тебя есть такая, то получишь доступ в самое неожиданное общество, к самым необычным людям. Зеркало Других: видишь, такой серебристый диск, который никогда не показывает тебя самого, и это неплохо отвлекает. Тут у меня Орден Компрометирующих Действий, О. К. Д.: смотри, какая на нем красивая картинка, сожженного корабля на синем фоне. А вот Хлебница Взаимопомощи, крышку немного заедает, но она никогда не пустеет. И Свистулька Приветливости, с мажорной мелодией. И маленький молитвенник для тех ночей, когда все же приходится поплакать. Разве не замечательные вещи? И так много помещается в маленькую сумку!

Она выпрямляется, и когда она стоит перед Боровским, он замечает, что то, что он принял за обычное черное платье, — скульптурный саван с бархатной чернотой в складках, и не без стыда понимает, что его не введут в заблуждение ее милые словечки, потому что в ней есть величие и оно будет принесено в жертву. Поэтому он не верит, когда она говорит:

— У меня в сумке есть еще кое-что, Плащ-Невидимка Надежных Друзей.

Он смотрит на нее с благодарностью за то, что она хочет таким образом преуменьшить себя и одеться в обычную одежду, пока она достает из сумки клетчатый шерстяной платок и по-деревенски заносит его над головой, готовясь опустить на макушку. И когда его рот растягивается в улыбке, как только он понимает ее мальчишескую дерзость, она опускает платок на лоб и разглаживает к вискам, и как только оба уголка встречаются на затылке, чтобы быть завязанными, она исчезает.

Боровский слышит, как складная столешница стучит в такт вибрации корабля и медленно проводит левой рукой по лбу. Он смотрит наверх, и часы на стене между светильниками показывают двадцать минут третьего.

На ковре лежит что-то блестящее. Он наклоняется, поднимает и на ладони подносит к свету настольной лампы. Это маленькая круглая медаль из латуни, с красно-голубым эмалевым изображением: горящий корабль на фоне голубого неба и голубого моря, разделенных металлической полоской. Вокруг оно украшено латунной каймой, рисунком напоминающей плетеные деревенские кружева.

Боровский поднимается с медалью в руках и негромко зовет:

— Жан. Жан Барель!

Он ждет пару минут, в салоне тихо. Он рассеянно стоит и смотрит на журнал, лежащий раскрытым на столе посреди салона, и читает: RITA HAYWORTH, the girl with you — know — what in her latest picture [105]. Девушка на фотографии напоминает ему мадам Гогенлебен.

Барель медленно появляется из коридора по левому борту. Он сонно трет глаза. Боровский говорит:

— Хочу тебе кое-что показать, Жан. Это орден, которого у тебя нет.

Барель сообщает:

— У меня есть Орден Подвязки.

Боровский говорит:

— А я покажу тебе орден, которого у тебя нет. Почти у всех на «Бараме» есть, кроме тебя. Это Орден Компрометирующих Действий. Его получают, сделав что-то, о чем неизбежно узнает враг. Получить его довольно легко — большинство здравомыслящих людей не замечают, когда делают последний маленький шаг и вступают на территорию ордена. Те, кто отчетливее прочих ощущают границу, — это как раз те, кто тщательно пытаются ее не пересечь. Они много об этом думают, и в носу у них постоянно воспалены слизистые. Когда получаешь орден, в носу тоже все налаживается.

Боровский необычно широким для него жестом протягивает медаль. Когда Барель на нее смотрит, на ней изображена парусная яхта, идущая по ветру через бледно-голубое море с надутым спинакером. Барель произносит:

— Это моя лодка.

Боровский говорит:

— Сожги ее. Хотя бы продай.

Барель завороженно смотрит на изображение, и когда он держит медаль в ладонях, она отбрасывает на его лицо бледный отсвет. Он говорит:

— Боровский, вы что, не понимаете: это корабль поэзии, его нельзя сжечь, чтобы получить кусок металла и вскоре быть забытым. Вы ужасны, Боровский. Я не дерусь на дуэлях, и все же выбирайте оружие. Но должен предупредить вас: презрение, сочувствие, бессердечие, ненависть — всеми этими видами оружия я часто пользуюсь на дуэлях с самим собой и отражаю их недурно. Убедитесь.

Барель берет себя кончиками пальцев за левое глазное яблоко — это ручка кинжала — и извлекает из глаза длинный клинок. Пальцами правой руки он придерживает круглую ручку и одновременно, улыбаясь, левой запихивает медаль в карман брюк. На нем синие шелковые брюки с отделанными бархатом карманами. Клинок блестит, и когда кончик его покидает глаз, веко снова опускается. Он говорит:

— Вы замечали, как часто поэты нашего десятилетия пишут об изувеченных глазных яблоках? Как видите, у них есть на то причины.

Говоря это, он втыкает узкий клинок в сердце, и тот входит туда так же легко, как выскользнул из глаза. Когда весь клинок оказывается внутри, он отпускает ручку и зрачок медленно поворачивается к Боровскому. Барель произносит:

— Посмотрите мне в глаз и попробуйте вынести решение. Вам нужно осознать, что с дерева падают лишь его собственные листья.

С деликатной улыбкой он вытаскивает кинжал из сердца и читает надпись, въевшуюся в сталь клинка, — читает правым глазом, наклонив голову:

— Оu sont les neiges d’antan? [106]

И вопросительно смотрит на Боровского:

— Вы слышали это раньше?

Держа глазное яблоко кончиками пальцев, он отбивает в воздухе ритм стихотворения, бормоча под нос, и кончик кинжала двигается, поблескивая: Оu sont les neiges d’antan? Он продолжает:

— Звучит красиво в любых обстоятельствах. Мне нужно поскорее уйти и записать это, чтобы не забыть, когда проснусь.

Затем он втыкает клинок в глаз. Веко пару раз моргает. Он замечает:

— Как вам известно, джентльмен никогда не запихнет ножа в рот.

Он продуманно кланяется и, хлопая складками плаща, удаляется из салона, мурлыкая мелодию Оффенбаха. Боровский продолжает сидеть на стуле, слегка улыбаясь.

А потом наступает ночь, и время вахты постепенно подходит к концу.

Почти половина третьего. Электрическое освещение на борту немного нестабильно, не мигает, а дрожит, как почти незаметно дрожат его руки. Время от времени сильнее чувствуется вибрация машинного отделения, проходя сквозь судно, как озноб. Внизу, у котлов, работают люди; на командном мостике кто-то несет вахту. Все остальное тихо: не слышно шагов, тяжелого ночного дыхания. Боровский сидит, как сидел уже шесть раз за время путешествия, и ждет, пока пройдет время с двух до четырех часов. Он немного листает журнал, лежащий рядом, но наталкивается на пару разворотов, где на фотографиях безупречного качества — светлые фигуры на темном фоне — видно, как американские пехотинцы тренируются душить противника проволокой в темноте, а о таких вещах он осведомлен настолько подробно, что откладывает журнал. Раздумывает, не сходить ли за книгой, забытой в каюте, но оставляет эту идею.

Сидя совершенно без сна и смотря в потолок, он чувствует два небольших удара о судно, две небольших помехи. Они не исходят из машинного отделения и не совпадают с его ритмом, а ощущаются как огромная рука, рука размером с корабль, слегка ударяющая корпус ниже ватерлинии.

Взрывов не слышно.

Затем вибрации машин снова без помех проникают сквозь судно, и негромко хлопает сложенная столешница.

Внезапно все повторяется ближе: судно криво приподнимается, не высоко, не сильно, но неприятно отчетливо и целенаправленно, и опускается вновь. Потом слышится мягкий удар, как будто на растянутый пожарными тент падает тело. Раньше Боровский такого не слышал, но знает, что это: глубинные бомбы, не настолько далеко, чтобы не вызывать беспокойства.

Он встает, чтобы чем-то заняться: на вахте его задача — следить, чтобы все гражданские пассажиры выбрались из кают и поднялись наверх, если прозвучит тревога. Но он знает и то, что его за-дача — сохранять спокойствие, пока большой звонок громкого боя в салоне не начнет грохотать. Он стоит посреди салона и ждет, глядя на большой латунный молоток в нескольких миллиметрах от колокола, и подходит поближе, но тот совершенно неподвижен.