Конвой - Юнссон Торстен

Теперь сердце его не забилось сильнее, и он сказал:

— Нам осталось плыть всего несколько дней. Усилия вряд ли оправдаются.

— А это были бы усилия?

— Ты не знаешь, какой я. Если ты начнешь думать обо мне, то разочаруешься. Я знаю.

— Не говори больше ничего. Я немножко в тебя влюблена и мне любопытно. Не пытайся обороняться.

Он услышал, что она говорит искренне, и хотел сказать что-то об этом, но прежде чем успел сформулировать, кто-то позади них — это был Эзра — сказал:

— Подвиньтесь немного, young lady, мне нужно место, чтобы поместиться.

Боровский почувствовал, как девушка крепко сжала его руку перед тем как выпустить и отойти в сторону. Банана Джо стоял и смотрел на море.

— Думаю, сколько народу ночью пропало. Если что-то случилось.

— Случилось, — сказала Кэтрин. — Мистер Боровский видел.

— Oh did you? [115] — спросил Банана. — И ничего не рассказали. Совершенно объяснимо. Как это было?

— Не знаю. Это было далеко, просто вспышка на горизонте.

— Бедняги, — сказал Банана. — Надеюсь, они быстро затонули. Еще рано, и с общепринятой точки зрения нехорошо, но я, думаю, пойду в каюту и выпью стаканчик виски. Пойдете со мной?

— С удовольствием, — сказала Кэтрин.

— Ночью я стоял перед дверью, и это случилось вот там, вдалеке, — показал Боровский.

— Forget it, — сказал Банана. — It’s no use [116]. Рано или поздно, в той или иной форме, это произойдет со всеми нами. Возможно, оказаться в море — не самое плохое.

— Теперь я начинаю понимать, почему за завтраком все сидели такие кислые, — сказала Кэтрин. — Могла бы и раньше догадаться.

— Одна из вещей, которую можно узнать, — сказал Банана, — и осознавать которую весьма утешительно, — то, что все ощущают примерно такой же страх, как и мы. У вас никогда не было маленьких детей, мисс МакЛоклин?

— Не думаю, — сказала Кэтрин.

— Когда у вас будут маленькие дети, — сказал Банана, — несколько штук, вы услышите, как старший говорит младшему: ты младше меня. Но если послушать как следует, то можно заметить, что тот, кто это говорит, сам в это не верит. Лишь значительно позже люди начинают верить, что они не младше всех. Я сейчас о хороших людях, с которыми хочется иметь дело.

— Это сочетается с утренней теорией характеров? — спросила Кэтрин.

— Не исключено, — ответил Банана. — Пойдемте с нами — выпьете виски и увидите, что какое-то время сочетается необыкновенно хорошо. Пойдемте, — сказал он, взял Боровского за плечо и повернул его к двери: — You’ve had enough of water for a while [117].

Через десять минут после того, как Кэтрин встала и пожелала остальным за столом спокойной ночи, Боровский посмотрел на часы — прошло только десять минут с того момента, как Кэтрин встала и пожелала остальным спокойной ночи. Реплики и ставки звучали механически и абсолютно так же, как реплики и ставки, которые он слышал за столом несколько вечеров подряд, сидя за доктором — в качестве некоего дружеского жеста по отношению к последнему и в знак солидарности с опустошенностью, которую тот носил в себе и с которой Боровский чувствовал какую-то связь, хотя и не мог прямо выразить свое понимание, — и следя за его картами, с некоторым интересом наблюдая расчетливость автомата, тикавшего под лысеющим рыжеватым теменем. Теперь Боровский не мог следить за игрой, он был отвлечен нервозностью того же сорта, которая мешает осознать рассуждения в журнальной статье, когда сидишь в приемной дантиста и ждешь; легкая нервозность, которая не слишком заметна на поверхности и ощущается не сердцебиением, а беззвучно несущимися галопом мечтами.

Доктор положил гладкую белую карту на сукно, повернул к Боровскому ухо с белыми волосками и спросил:

— М-м?

— Очень хорошо, — ответил Боровский.

— Eah? [118] — сказал тот, и по его удивленному тону поляк понял, что сказать надо было что-то другое.

Банана Джо сидел по другую сторону стола и наблюдал за ним, смеясь уголками глаз над широкими, полными и неподвижными щеками и мясистым носом.

— Мне хочется спать, — сказал поляк, ни к кому не обращаясь.

— Хм-м, — сказал Банана Джо.

Боровский поднялся, слегка поклонился обществу и ответил на понимающую улыбку, обращенную к нему господином в серо-коричневом. Идя к двери, он чувствовал — как мальчишка, — что все смотрят ему в спину.

Снаружи в темноте что-то мерцало, и он наклонился через релинг и смотрел на фосфорецирующее море, рисовавшее в воде, вытесняемой бортом судна, свои узкие, светящиеся зелено-сине-белым светом вытянутые туманности. След «Барамы» светился длинным покачивающимся неоновым огнем. Он немного постоял, оперев локти на релинг и всей грудной клеткой ощущая, как длинные волны по правому борту неспешно приближались к «Бараме» и поднимали судно. Он посмотрел на часы, но в темноте было не видно, сколько времени.

Потом зашел обратно в салон, и в ослепившем его свете не видел, смотрел ли кто-то на него, когда он исчезал в коридоре по левому борту.

В каюте он швырнул спасательный жилет на кровать, разделся и быстро помылся, потом снова быстро оделся и посмотрел на часы. Было семнадцать минут одиннадцатого. Он сел на край кровати и закурил; другой лихорадочно говорил: ты не сможешь. Все это было давно, ты побывал в таком переплете, помнишь девушку в Старом Городе, с ней не вышло; ты не сможешь.

Болтай, — ответил он. — То была девушка другого сорта.

Поэтому сейчас будет намного хуже, если не сможешь; а ты не сможешь.

Отлично знаешь, что смогу.

Только когда ты один, сказал другой; это не одно и то же.

Глупости, ответил он. У меня нет на тебя времени, сказал он и посмотрел на часы.

Потом он встал, повесил на руку спасательный жилет, потушил сигарету и повернул выключатель. Секунду он постоял в темноте, прислушиваясь и глядя на уродливый узор, сквозь который пробивался над дверью свет из коридора. Ничего не было слышно, и он отодвинул зеленую занавеску и вышел в коридор, и деревянные кольца снова загремели, когда он задвинул занавеску. В коридоре никого не было, несколькими быстрыми шагами он добрался до лестницы, прошел мимо, не заглядывая в нижний коридор, и свернул в коридор с правого борта. Он быстро прошел мимо библиотеки и обеих кают и на мгновенье застыл перед дверью Кэтрин; внутри горел свет, он видел по краю ковра, видневшемуся внизу под занавеской; потом он отодвинул занавеску, вошел, повернулся и задвинул снова.

Когда он увидел ее, она лежала в кровати, руки и голые плечи над одеялом, и дружески улыбалась.

— Они все в салоне, — сказала она и тихонько засмеялась. — Я про своих соседей. Оба французских офицера и джентльмен, которого никто не знает. Я бы услышала, если бы кто-то из них пришел, и все трое были в салоне, когда я уходила. А ты знаешь, кто он, мой сосед — такой, очень обычный?

— Нет, — ответил он и заметил, как торопливо она говорит.

— Почему ты встал так далеко? — спросила она.

Боровский огляделся в поисках места, чтобы положить спасательный жилет, и положил его на пол. Когда он сел рядом с ней, она поднялась, опираясь на локоть, так, что одеяло соскользнуло с ее маленьких, твердых и темных красно-коричневых сосков. Она обвила его шею правой рукой и ее рот оказался маленьким, горячим и влажным. Когда она потом посмотрела на него, ее улыбка была одновременно неуверенной и изогнутой в застывшем чистом желании, это не походило на ее обычную улыбку, и Боровский почувствовал, что это делает встречу менее личной: как будто она — кто-то, кого он не знает так, как Кэтрин, и благодаря этому проще.

Он положил руку на ее округлое плечо, и она сказала:

— Сначала разденься.

Пока он снимал одежду, он слышал шум воды за бортом судна, и легкое поскрипывание дерева в коридоре, и грохот машин, и думал, что все это могло бы заглушить другие звуки; и все это время она опиралась на локоть со сползающим с ам-форы бедер одеялом, черные волосы спадали на руку, на которую она оперлась головой, так что свет мягко проникал в подмышку и обхватывал ее левую грудь, и с любопытством смотрела на него, пока он раздевался и складывал одежду на стул. Он посмотрел на нее пару раз, и когда он на нее смотрел, она улыбалась откровенной кривой плотской улыбкой, которая была слишком велика для ее рта.