Конвой - Юнссон Торстен

— Я имел в виду, что нельзя сказать, какой будет жизнь через пару лет, — сказал поляк. — Для меня пять лет назад она была совершенно другой. С тех пор со мной много чего произошло такого, чего бы мне и в голову не пришло, а еще через пять лет…

— Да, — сказал О’Коннор. — Может статься. Но мне с этого радости мало. — Он помолчал и добавил: — У меня никого нет. Поймите: никого! Поймите вы: никого!

— У меня есть товарищи, оставшиеся в Польше.

— У меня есть товарищи, оставшиеся на дне моря. Скажите правду, — взорвался он. — У вас никого нет.

Боровский молчал. Затем сказал:

— Это правда. У меня никого нет.

О’Коннор вытянул ладонь под начавший моросить косой редкий дождь.

— Я одет как следует, еще останусь ненадолго. Но на вашем месте я бы пошел внутрь.

— Да, наверное, — ответил Боровский. — Приятно было поговорить, — добавил он.

— Немного прочищает, — сказал О’Коннор, и после недавней внезапной горячности его голос снова стал низким и медлительным. — Доброй ночи, завтра, наверное, будет еще один день.

Поляк пошел к лестнице и когда он прошел через плотный шлюз из полотнищ, свет ослепил его.

Он немного постоял в салоне, глядя на карточные столы: за одним Банана Джо, девушка — МакЛоклин — Техас и русский; за другим швейцарец, доктор, молодой англичанин и господин в серо-коричневом костюме; за третьим пять-шесть британских моряков вместе с обеими девицами из Лондона, на нем кучками лежали монетки. Отражатели, крепившиеся к плечам спасательных жилетов, красными глазами светились на полу.

Банана кивнул, но Боровский не пошел к столу. Когда глаза привыкли к свету, он отправился по коридору к своей каюте.

Потом он разделся, лег и подумал о человеке, сидевшем где-то над ним и копавшемся в мыслях среди темноты и частого дождя.

Каюты не закрывались на ночь, и он слышал тихие голоса и скрип деревянной лестницы; и сквозь все это пульсировал небыстрый стук машин. Это четвертый день на борту, впереди еще минимум две недели. У тебя, подумал он про человека, сидевшего перед ним в темноте, и у меня тоже.

Лампа медленно крутилась на подвесе взад и вперед, и он выключил ее, чтобы не видеть тени, поднимавшейся в ногах кровати и вновь каждый раз опускавшейся, так и не прыгнув.

Когда он лег на бок, положив ухо на подушку, то ближе и четче услышал, как плещется у борта судна вода; и медленными мерными наплывами она наплескала на него сон.

Тогда темная фигура бросилась на него и упала сверху во весь рост, мягкая, полубестелесная, затягивая цепь на его горле, душа, и в темноте он с колотящимся сердцем сел на кровати и разорвал то, что сдавливало шею. Прошло несколько темных мгновений, пока он увидел свет, пробивавшийся из коридора над занавеской, и деревянные кольца, на которых она висела, и кувшин с водой, слабо поблескивавший в подставке на стене.

Обход кают

Дама в черном платье, показавшаяся в столовой в первые дни, но потом исчезнувшая, относится к пассажирам из гражданских, большей частью остающихся в каютах. В списке пассажиров «Барамы» она значится как миссис Флоренс Дикон, натурализованная гражданка Великобритании, и ей, как и ее работодателю, возведение солидной буржуазной защитной стены, связанной с этим именем, стоило немалых усилий. Она — единственный пассажир на борту, запросивший при заказе билетов через контору Кука отдельную каюту, и когда она уединилась там, то следовала плану, который держала в резерве с самого начала. Причиной же этому послужила ошибка, главную роль в которой, сам того не зная, играл Боровский. В коллекции портретов сотрудников британской военной разведки, каковая однажды была продемонстрирована миссис Дикон, имелся темный снимок анфас: тяжелое выражение, пробор слева над высоко изогнутым углом гладких черных волос, с широкими скулами и худобой у челюстей, черные сверлящие глаза под густыми изогнутыми бровями и глубокая выемка на подбородке; и миссис Дикон, у которой была необычайно хорошая память на лица — скорее даже память на комбинации черт лица, чем на характер, работавшая почти как хорошая дешифровальная машина, — миссис Дикон ощутила, впервые заметив его в салоне после того, как «Барама» вышла из Кардиффа, что не вполне уверена в том, что он и владелец тех черт, изученных ею в качестве предупредительной меры, — не одно и то же лицо. Ее подозрения укрепила и манера поляка смотреть на людей: одновременно изучающая и отсутствующая, как будто он пытался увидеть их насквозь и классифицировать, не формируя собственного мнения; а миссис Дикон совершенно не стремилась к тому, чтобы ее классифицировали. Она пришла к выводу, что надежнее всего не показываться таким неуютным зрачкам сверх необходимого, а чтобы ее отступление в уединение каюты привлекло внимание на более низком уровне, став всем якобы совершенно понятным, она устроила в столовой довольно эффектную сцену. Пожаловалась на еду на борту и сделала это так, чтобы у слышавших возникло впечатление, что миссис Дикон просто не переносит моря — в чем всегда несложно убедить спутников, которые и сами не уверены в собственной пригодности к мореплаванию и поэтому с удовольствием отмечают, что кто-то на борту подготовлен еще хуже. Таким поведением она одновременно окружила себя изоляционным слоем нытья: зная, что другие пассажиры, знакомые с жизнью в Англии и других — разоренных войной — странах, наверняка считают питание на борту в высшей степени удовлетворительным, практически королевским, нельзя было совершить в глазах эти полуголодных людей большего святотатства, чем проблеять, что еда скверная. Пока этот план работал как по маслу с той лишь оговоркой, что она оказалась вынуждена сама сесть на скромную диету из галет и чая, хотя, собственно говоря, ела бы копченый язык, превосходного отварного лосося под майонезом, ростбиф и ветчину с не меньшим удовольствием, чем все прочие на борту «Барамы». В настоящее время она направлялась в городок к югу от Сан-Франциско, где ей предстояло продолжить свою деятельность, — городок поблизости от негармонично огромного судостроительного завода, возведенного американцами на Западном побережье с присущей им бесцеремонной и неметодичной спешкой, — и часто утешалась мыслями о «Пьере», «Эль Кебабе» и трех-четырех других недурных ресторанчиках в Фишерманс Уорф [21], хорошо знакомых ей по предыдущему визиту в Сан-Франциско. Ограниченная пространством каюты, предоставленная сво-им размышлениям и к тому же несколько вялая от скудной диеты, она часто дремала днем, и заснуть по вечерам ей бывало трудно. Теперь она все еще не спала, читая детективный роман Дэшила Хэммета, и вымысел казался ей весьма близким к той действительности, которая была ей знакома. Жесткий снаружи, но альтруистичный внутри тип людей, перекочевавший из большой литературы в то сталактическое чтиво, которое предпочитала она, также виделся ей своеобразно привлекательным и совпадал с ее совершенно необоснованным представлением о себе. Ее поразило тонкое знание человеческой натуры, обнаруженное в романе, за который она заплатила так мало; в эту ночь книга долго не давала ей уснуть.

На койке у двери, с лицом, залитым молочной белизной бледного света, проникавшего через щель между занавеской и дверным косяком, лежал Жан Барель, размышляя сперва о своем решении, а затем о технике рифмы, рекомендованной Араго-ном в предисловии к «Ножу в сердце». Он поговорил об этом с Артуром [22] в Лондоне, и Артур напишет статью и высмеет эту идею, разоблачит ее во всей ее вульгарности. Он был согласен с Артуром, это была не более чем новая упрощенная версия того, что давным давно много лучше сделали Оден и Спендер [23], и сделали с куда большей страстью. Артур был на этот счет совершенно прав; но переварить его манеру говорить о чем-либо французском бывало непросто. Несложно понять, после того как тот побывал в Ле-Верне [24], но сложно не реагировать: la Patrie, la France, la bouillabaisse, le bidet [25] — он помнил этот тон. И делал вывод: Артуру это не нравилось. В психологической терминологии Артура не водилось слов, у которых не было бы хотя бы минимального дополнительного значения действия; когда он использовал слова, которые в обычном словоупотреблении означали нечто иное, то не понимал их. Но он ловко перемещался в этом урезанном пространстве, он честно нес последствия ситуаций так, как понимал их. Артур не захотел слушать, когда Жан пришел от врача и рассказал, что не уговорил его выдать справку о том, что ему можно заступить на действительную службу; и вопросом, неотступно преследовавшим Жана, оставалось, не был ли Артур в общем-то прав, не трусость ли привела к тому, что он не уговорил доктора. Разумеется, однажды Артур сказал, что нельзя ожидать, что все будут участвовать активно, никто не может требовать, чтобы Кристофер [26] пошел добровольцем, — он сказал это до того, как на повестке дня оказалась ситуация с Жаном. Но тон был далеко не серде-чен, и если сравнить это с глубокой заинтересованностью Артура, с которой тот говорил об этом Хиллари [27] и как он писал про него, как писал в «Горизонте» весной — почему тому непременно надо вновь подняться и летать, — то сказанное им о Кристофере казалось буквально презрительным. По сравнению с самим Артуром Хиллари был совершенно бездарен, но у Артура всегда хватало на того терпения, потому что он заметил, что в Хиллари это есть, есть эта потребность взлететь и разбиться. Я ни в малейшей степени не планирую взлетать и разбиваться, размышлял Жан Барель. Моя проблема не в этом. Проблема моя в том, что я хочу, что все оценили меня и то, как я действую. Возможно, я больше никогда не повстречаюсь с Артуром, только прочту его книги. Он — один из десяти — пятнадцати писателей, по-настоящему проживших современность, и ему не нравится, что я, молодой и талантливый, не следую тем же путем, каким шел он. Но что мне до этого, думал он, я никогда его больше не увижу, и его неодобрение окажется на таком большом расстоянии, что я его не почувствую. Это не волнует меня, думал он; мне стоит научиться не думать о том, какое впечатление я произвожу на всех, всегда. Нужно выбрать либо одно, либо другое, и он уже выбрал. Он выбрал в тот день, когда пошел к доктору Марселю в Лондоне, нет, еще раньше, когда заболел, потому что знал, что если бы он по-настоящему захотел, этого бы не произошло. Помни, думал он: тебе нужно отвечать за последствия незаметных действий, совершенных тобой давно. Посмотрите-ка на этого юного дурака, подумал он и, повернув в полутьме голову, посмотрел на соседа по каюте, этот тоже интересовался тем, какое впечатление на всех производит. Хотел произвести правильное впечатление — впечатление превосходства и невозмутимости, — а все его презирают. Здесь есть чему поучиться, подумал он и улыбнулся в темноте длинным и светлым мальчишеским волосам на подушке. Когда ты спишь, тебя воспринимают тем, что ты есть, — малозначительным поводом для раздражения. Но воспоминание о том, как по утрам англичанин ухитрялся наполнять всю каюту своим юношеским задором, превращавшим все вплоть до чистки зубов в полезное упражнение, в мобилизацию энергии, телесного здоровья и тщательно пестуемой спортивной формы, благодаря каковой триумфально достигаются впечатляющие результаты на соревнованиях, наполняло Жана Бареля легкой тревогой перед лицом завтрашнего дня. Если бы мне все же удалось проснуться рано утром, я бы оделся и ушел до того, как он успеет начать демонстрировать свои мускулы, но теперь, лежа и раздумывая так долго, я, естественно, просплю, пока стюард не высунется из дверей и не заорет.