Венедикт Ерофеев
Муза должна быть медлительной
© Венедикт Ерофеев (наследники), 2026
© А. С. Степанова, составление, 2026
© ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Азбука®
Из записных книжек
Меня называют попросту Веничка
Из блокнотов 〈19〉58 г.
«В минуты раздраженности мне лгать нельзя, даже самая моя маленькая ложь только усиливает нервное напряжение. Когда же напряжение рассеивается – я способен врать беспредельно. Это мои лучшие минуты».
Из блокнотов 〈19〉59 г.
«Я на небо очень редко гляжу. Я и т. д.».
«Я не люблю ничего органического. Когда-то я делал исключения для полевых цветов, но и этой последней привязанностью вынужден был пожертвовать во имя последней».
Осень. «Печень функционирует нормально. Обмен веществ восстанавливается. Соответственно угасает солнце и блекнут небеса».
1964
Я на небо очень редко смотрю.
Я не люблю небо.
Кто ждет от меня утонченности, будет разочарован.
Способность на самоубийство признаем высшей духовной способностью. Все остальные подвиги, совершаемые и совершенные, сопряжены с опасностью, в которых, что там ни говори, много шансов на благоприятный исход. Самоубийство его исключает.
Бенедикт Ерофеев – самое целомудренное существо на свете. По его же собственным подсчетам (15–20/VI) – он тает всего лишь от каждой 175-й юбки по среднему исчислению.
Венедикт Ерофеев, защитник моральных завоеваний человечества.
У меня абсолютный слух. Я способен расслышать, как рушатся моральные устои на Пятницкой, 10, как плачут ангелы над погибшей душой друга Тихонова [1].
Амур выстреливал в меня 15 раз и всякий раз промахивался.
Скверный сын, скверный брат, скверный племянник, я захотел быть хорошим отцом.
Я вынашиваю в себе тайну. Потому я капризен, меня тянет на кислое, на горькое, я отяжелел в своих душевных движениях.
Я не лежу, а простираюсь.
Вздорные трудности, с которыми я расправлялся, как с филистимлянами Самсон.
Все доброе во мне – от Евангелия. Все дурное – все еще от сопротивления ему.
Я подотчетен только Господу Богу.
Не волынить, но и не пороть горячку.
Замечаю по себе, как дезорганизует физический труд, как губителен для здоровья свежий воздух.
1966
Я занят изучением моральных процессов. Тихонов – мой ассистент.
Мне не нужна стена, на которую я мог бы опереться. У меня есть своя опора, и я силен. Но дайте мне забор, о который я мог бы почесать свою усталую спину.
Двенадцатый день не пью и замечаю, что трезвость так же чувствительна, как физический труд и свежий воздух. Мелкое наблюдение: я никак не могу вспомнить один редко употребляемый и более крепкий синоним к словам «мракобес», «ретроград», «реакционер», «рутинер» – который уже день не могу вспомнить. Бьюсь об заклад, как только сниму с себя зароки и выпью первые сто грамм, припомню немедленно.
Если бы я вдруг откуда-нибудь узнал с достоверностью, что во всю жизнь больше не услышу ничего Шуберта или Малера, это было бы труднее пережить, чем, скажем, смерть матери. Очень серьезно. (К вопросу о «пустяках» и «психически сравнимых величинах».)
Великолепное «все равно». Оно у людей моего пошиба почти постоянно (и потому смешна озабоченность всяким вздором). А у них это – только в самые высокие минуты, т. е. в минуты крайней скорби, под влиянием крупного потрясения, особенной утраты. Это можно было бы развить.
отсутствие динамичности в моем характере
все потеряно, кроме индивидуальности
И вот еще, как мне говорить о вкусах: мне ненавистен «простой человек», т. е. ненавистен постоянно и глубоко, противен и в занятости, и в досуге, в радости и в слезах, в привязанностях и в злости, и все его вкусы, и манеры, и вся его «простота», наконец.
А вот еще одна моя заслуга: я приучил их ценить в людях еще что-то сверх жизнеспособности.
1967
А младенца своего надо заставить приготовить к 50-летию Октября какой-нибудь аттракцион: показывать, например, фиги или на пузе сплясать «Интернационал».
В одну телегу впрячь не можно
Меня и трепетную лань.
Я прикован к скале. Ко мне подлетает коршун, тюкает один раз мою печень, морщится, сплевывает и улетает обратно.
Врожденно это или нет? Меня трогает любое упоминание в сочинениях классиков о зиме, метели, вообще севере, холодах etc. То же – неприязнь ко всяким проявлениям «зноя», бурности, голубизны и п〈одобного〉.
В моей долине не умолкнет свирель и т. д. Так выбирай же между суетой и блаженством.
1969–1970
Когда отступаешь от идеалов, напоминай обвинителям, что быть совершенно благородным скучно.
Нет в мире ничего шуточного, я это знаю лучше всех, потому я 〈легкомыслен〉. А все легкомысленные – замкнуты, зато и свирепы.
И вот тогда-то я научился ценить в людях высшие качества: малодушие, незрелость и недостаток характера.
Лучшая пародия на скульптуру Мухиной «Рабочий и колхозница» – мы с Зим〈аковой〉 [2].
1972
Оставьте мою душу в покое.
Видеть сны необходимо мне вот для чего: для упражнения и удостоверения в моральных принсипах и чтобы понять: одинаково ли оставляют след страхи и горести сна и яви. В конце концов, горе – внутренняя категория, и оно не обязано иметь под собой основание. Граф Тостой или Федор Достоевский выдуманные потрясения и утраты переживал острее и глупше, чем иной свои основательные и т. д.
Несовершенство наших душевных процессов: сравните, как отлично работает наш кишечный тракт. А здесь – застой, тошнота без выташнивания, неспособность вовремя освободиться от того, что накопилось нечистого, и т. д.
Каждая минута моя отравлена неизвестно чем, каждый мой час горек.
А что сделал в мои годы Нерон? Ровным счетом ничего.
У меня в душе, как на острове Свободы: не бывает праздничных дней.
Что ж, и мне тоже свойственно бывает томиться по прошлому, по тем временам, например, когда еще твердь не отделилась от хляби, была только тьма изначальная.
Слава богу, лишен Ordnung und Zucht – порядка и дисциплины.
1973
Мой путь саморастрачивания ничуть не хуже и не лучше других. «Что есть польза?» – спросил бы прокуратор Понтий Пилат.
Я ортодокс. Бог обделил меня. Ни одной странности.
Я с каждым днем все больше нахожу аргументов и все больше верю в Христа. Это всесильнее остальных эволюций.
Меня, прежде чем посадить, надо выкопать.
Писать так, во-первых, чтобы было противно читать – и чтобы каждая строка отдавала самозванством.
В этом мире я только подкидыш.
«Ты-то, Ерофеев, возвышенных соображений, ты высмаркиваешь на все, что для них нужнее всего, но все-таки и их позови, вдруг да они возвышеннее тебя?»
