Совершенная неспособность кручиниться или быть удрученным.
Надо отметить в июне 1983 года десятую годовщину моей творческой бездеятельности.
1983
На католическое Рождество я был награжден обмороками. На православное Рождество – не лучше – физиологической, бессонной тревогой за свое сердце, прошу что-нибудь вроде корвалола.
Шуточки в больнице: «Курить я никогда не брошу, а вот пить – всегда буду».
Не могу быть образованным,
А хочу быть парализованным.
Декламация в 4-м отделении: «Ты не бойся, пьяница, Носа своего, Он ведь с нашим знаменем Цвета одного».
Приобрести себе за городом маленький дурдомик.
Почему заразительна тошнота и зевота, а вот кашель и чих – нет?
Сумеречно, безгрёзно, ровно, безрадостно.
Г〈алина〉 Нос〈ова〉 [6] отрабатывает на меня барщину и вдобавок платит моему сыну оброк.
Меня еще спасает то, что каждый из них – один, а меня много.
Странный психический недуг в больнице 21–22 марта. Голова одновременно пустопорожна и тяжела. Оцепенение и нервозности. Беззаботно и крайне безрадостно.
Встань, Венечка, встань, пригоженький, к тебе смерть пришла, коньячка принесла.
Оказывается, в психиатрии есть такое понятие «агитационное состояние» у больного.
План не регенерации, не реанимации, а реконструкции.
Пусть по выходе мне предстоит трудоустройство, военкомат, диспансер – пусть, я на все готов.
В апреле в больнице интеллигентик-шизофреник спрашивает ни с того ни с сего: «Вениамин Вас., а трудно быть Богом?» – «Скверно, должно быть, хлопотно. А я тут-то при чем?» – «Как же! Вы для многих в России кумир».
Я такой безутешный счастливчик в кругу этих неунывающих страдалиц.
Моя трудовая деятельность неоднократно прерывалась аплодисментами.
Не хочу быть полезным, говорю я,
Хочу быть насущным.
С этих августовских дней начинает съедать меня неприкаянность – нечего положить на сердце, некуда преклонить голову, некуда и не с чем пойти. 8-го с утра почувствовал: совсем щемящий и один, и слеза приближается к мокрым местам.
Однако не унываю и мурлыкаю. И про себя (вместо майского «Он оглушен был шумом внутренней тревоги») – бальмонтовское «О сердце, как сердце болит!» и почти: «Душа моя скорбит смертельно».
Еще одно постановление Совета министров в ВЦСПС об усилении мер по укреплению дисциплины. Шучу по этому поводу: «Москва прежде звалась Бирюлево, теперь – Строгино».
А вернусь на бровях, на бровях, на бровях своих чернобровых!
1984
И это желание выпить – вовсе не желание просто выпить, а то же желание к демократии. Заставить в себе говорить то, что по разным соображениям помалкивало, то есть позволить взглянуть на те вещи по-иному. Исподлобья или одухотворенно, не важно.
И вообще люблю совершать действия, несовместимые с моим статусом.
Меня спрашивают, почему я люблю цветы и птичек. Цветы я люблю за хорошие манеры, а птичек – за наклонность к моногамии.
Чем я занят в свободное время? Высеваю цветы, строю далеко идущие планы относительно АСЕАНА, муссирую миф о советской угрозе.
Я тучен душою. Мне нужны средства для похудания: ничегонеделание, сужение интересов и пр.
Вот что мне никогда не давалось – так это великодушие.
Я не гастроном, я эмпирик.
Вот так и живу. Докучаю Богу, людям и животным тварям.
1985
Выхожу понемногу из состояния без вдохновенности.
Раздраженность крайняя, и закончились чернила, и остервенение, и не на чем выместить.
Все дело в окрыленности (между прочим).
Серб Александр на мой вопрос, много ли он смеялся при переводе [ «Москва – Петушки»], ответил: «Я больше плакал».
Ты становишься болтливым, Ер., как всякий немой [7]. Прекратить.
Пара изо рта у меня нету. В сущности, с 25 сентября я сколько угодно могу дышать на зеркальце. Не потемнеет. Но это не значит… etc.
Зеркальце – страшновато, но чепуха. А вот как я теперь буду (с) пива пену сдувать? 18 октября.
Вот еще что обнаружил 15 октября. Самый больной жест теперь для моей руки – жест поднесения ко рту стакана.
Я – сторонник труда безударного.
И уж конечно, никаких шуток с безмолвными звонками.
Если враг не издается – его уничтожают.
На занятиях логопедией с Р. 20 ноября четче всего получается «сука», «проблядь», «блядюга» и пр.
…собираю всю посуду. Никогда не сдавал на такую сумму – 13 рублей. 2 сухих. Ркацители, 2 сухих венгерского.
Хучь бы четыре часа подряд побить едыну.
И вообще, что значит «последнее слово». Мы живем в мире, где следует произносить слова так, будто они – последние. Остальные слова – не в счет.
Отчасти – да. Но весь я не свихнусь.
Молод еще господь со мной спорить-то.
Да, я пленный. Я пленник своих старых концепций.
Хочу быть самым мыльным из всех пузырей.
Плохой я вояка. Пойдет даже наш русский танк, а я под него брошусь, со связкою гранат или даже без связки.
Безвозвратно ушли в прошлое те времена, когда меня не существовало.
1986
При таких образах жизни, при таких модусах вивенди – как бы мне к весне живота не решиться.
Я купил (7) рубашек
(жалко носить)
Хотел купить и 8-ю,
Но подумал: зачем?
Все равно в этом году умирать. И слеза с полкило.
Утром 24-го было 5–7 длительных звонков. Но я не подходил.
А – если б я подошел – постучал.
А в Париже бормотуха дешевле трамвайного билета, дешевле минеральной воды.
А знакомых больше, чем в Москве [8].
2 мая – Лето кончилось. Трагедия длится: ни в одном магазине нет ничего, кроме дорогих коньяков.
Мне 5-го числа принесли пенсию в 12 часов. В 14:30 она кончилась. Июнь 86-го.
22–23/VII. Вчера я говорил: того, что мы набрали в магазине, хватит до листопада. На 22-е в самом деле хватило. А вот уже 23-го утром – последние крохи.
Нам весело не пьется,
Мы песенку поем,
А в песенке поется
О том, как мы не пьем.
Сегодня истекает трехмесячный срок со дня подачи прошения. ОВИР молчит.
Не дают, суки, не дают мне погулять-пофорсить-повыябываться по Елисейским полям. Не дают пособирать грибы в Булонском лесу.
С 7 сент. (мал. и тщетное нарушение 8 сент.) – введен в доме без подсказок и давлений – в одностороннем порядке – мораторий. И даже брага пусть стоит, ск. ей след.
Уже 7-й день сухого домашнего закона. К вопросу о моратории. Это не кв. 78, а испытательный полигон, «штат Невада», и центральный его персонаж В. Ерофеев, эсквайр.
