Annotation
Лаура – нежная девушка, внутри которой живет мрачная тайна – оказывается в психиатрической лечебнице за убийства, о которых ничего не помнит. Не ясно, где лежит начало этой странной истории. Может, в особняке «Хейзер Хевен», куда после смерти родителей маленькую Лауру с сестрами забрали родные дяди. Или и того раньше, в юности мамы и папы, когда те учились в колледже «Эйвери Холл», где загадочным образом погибли несколько подростков и учитель…
Ольга Маркович
Пролог
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Конец ознакомительного фрагмента.
Ольга Маркович
Под вересковыми небесами
О, что ж тебе, природа, остается
Творить в аду, когда ты духу зла
Дала приют в раю столь нежной плоти? Уильям Шекспир
© Маркович О., 2025
© ООО "Издательство «АСТ», 2025
Пролог
Поросячий визг
Лиландтон, май 1991 года
Мистер Потчепе
Надо сказать Скотти, чтобы проходил косилкой по траве минимум три, а то и четыре раза. Вот так связывайся с подростками. Денег хотят как за полную ставку, а работают спустя рукава. Знал, что пожалею, когда нанимал Скотти Трэвиса. Заторможенный он какой-то. Не удивлюсь, если окажется, что у малого психическое расстройство имеется. Что ни спроси, он мычит: «Да, мистер Потчепе. Нет, мистер Потчепе. Будет сделано, мистер Потчепе». Стоит моргает, и ни единого проблеска сознательности в бесцветных глазенках.
Начало смеркаться. С приходом темноты неровности лужайки стали менее заметными. Я вытащил руку из бассейна со звуком «плюмп» и прошелся ладонью по травяному ворсу, как по загривку одной из шести кошек моей матушки.
Терпеть не могу кафельную плитку. Сколько людей отдало концы, поскользнувшись в душе! Не перечесть. А плитка у бассейна – так это вообще минное поле. Не сегодня-завтра сломаешь шею. Странно, что класть ее до сих пор не запретили в законодательном порядке. Трава – та другое дело. Приятно щекочет пальцы ног. Почти ласкает. Еще бы Скотти подстригал ее путево.
Я вырвал пару торчащих выше других стебельков, до которых смог дотянуться, и бросил в сторону, чтобы не мозолили глаза. В совершенстве, в доведении чего-либо до наивысшей точки воплощения – смысл всего человеческого существования.
Я воздавал почести и всеобъемлющий респект самому себе. Респект за верную мысль. Респект за удаление торчащих травинок, нарушающих равномерность лужайки. Респект за потрясающую премьеру Шекспира, которую удалось провести на высоком уровне театрального мастерства. Конечно, какое только может быть в школьной самодеятельности.
– Перфекто, – произнес я и поднес к губам сложенные в кольцо большой и указательный пальцы. Мизинец оттопырил в сторону на манер жеманного аристократа и заметил отсутствие кольца. Я всегда носил его. Старался не снимать. В прошлый раз пальцы от воды в бассейне набухли. Насилу стянул перстень и решил больше не рисковать, потому оставил на столике у барбекю вместе с часами.
Два дня назад отгремела вечеринка по поводу премьеры. На ней я позволил себе лишнего. До сих пор, как подумаю о том вечере, в краску кидает. Как я мог?! Но тогда я чувствовал себя мальчишкой после выпускного. Точнее, удачливым мальчишкой, ведь не каждому повезет оказаться так близко к четвертой базе. У самого-то меня выпускного не было. В то время, когда мои одноклассники примеряли костюмы как с чужого плеча, я драил туфли прима-балерин кордебалета. Да, те дамы были со мной ласковы. Но это не то же самое, что гостиничный номер и какая-нибудь белокурая Джейни Майлз из параллельного класса, изрядно набравшаяся пунша.
Совсем стемнело. Я начинал замерзать, но вылезать не хотелось. Снаружи было промозгло, и я до последнего оттягивал момент, как малец, засидевшийся в утробе.
Хлебнув немного горячительного из горлышка и стукнув стеклянным дном бутылки о бетонный парапет, я замер. Заметил в тени у дома движение. Гостей я не ждал. Хотя, если подумать, кто угодно мог ко мне заявиться.
Высунувшись из воды и привстав на цыпочки, стал разглядывать то место, где, мне показалось, кто-то был. Над задней площадкой дома загорелась вечерняя иллюминация так резко, что я вздрогнул, хотя сам ее устанавливал. Теплый свет от фонариков упал рыжеватыми бликами на траву. Я погрузился в воду по самый подбородок, и тут, почти успокоившись, мой разум вновь забил в невидимые колокольчики. Опять движение.
– Кто там? – прокричал я, стараясь звучать спокойно, но с последней гласной не справился и перешел на поросячий визг. Была у моего тенора такая особенность – срываться в почти сопрано.
В тени под козырьком появилась подростковая фигура. Сразу стало понятно, что это не какой-нибудь верзила со стволом, а человеческое существо периода пубертата. Я еще не понимал, кто именно пришел, но немного успокоился. Гость в ветровке с накинутым на голову капюшоном. Подростки таскались ко мне как к себе домой. Я сам это устроил. Все потому, что репетировать в нижнем этаже моего таунхауса можно было сколько влезет, не то что в школьном актовом зале. Был случай, когда нас со всей труппой, потерявших счет времени, заперла в школе охрана. Полчаса пришлось дожидаться старика Чэвиса, чтобы тот оторвал зад от своего просиженного дивана и вернулся в «Эйвери Холл» выпустить нас.
– Ну же? Кто это? Скотти, это ты? – прокричал я, зазывая того, кто все еще торчал в тени козырька. – Над травой надо поработать, дружище. Ты извини, но за такую халтуру я тебе заплатить не смогу. Эй, ну чего ты там встал? Иди сюда.
Меня начинало нервировать, что мой сумеречный гость ведет себя странно. И я стал двигаться в сторону металлических перил, чтобы выбраться из бассейна. Тогда-то гость и вынырнул из своего укрытия, направившись ко мне.
– Ты? – Я поправил мокрые волосы, откинув их назад. – Не ожидал. Ты зачем здесь?
– А почему нет, мистер Потчепе? Кое-что произошло два дня назад, после премьеры. – Голос отдавал металлом, как свинцовые шарики из ружья моего отца, когда те попадали в консервные банки на полигоне за сараем.
Да, меня и братьев воспитывали как настоящих мужиков. Так усердно и с размахом, что в шестнадцать я сбежал из дома на подмостки Бродвея. Оттарабанил там три сезона в жилетке конферансье, пока не попал в «труппу мечты». Театр всегда был моей жизнью. Было время, когда я даже глотнул всенародной славы. Теперь же владею детскими сердцами в «Эйвери Холл», и, может быть, кто-то из этих ребят добьется больших высот, чем Вито Потчепе.
– Произошло? Ну и, ну и… – Я замялся. – Что произошло?
– Сами знаете.
Я сглотнул. Не понимал, к чему этот разговор.
– Эта куртка и капюшон. Никогда тебя в ней не видел. – Я испытывал странное волнение. – Будет дождь?
– Это брата. Вечером холодно. – Подростковые острые плечики подскочили вверх.
Я кивнул.
– Так и чего ты здесь?
– Из-за «Трамвая „Желание“».
– «Трамвая „Желание“»? Из-за конкурса? – Я совершенно ничего не понимал.
– Да.
– И?
– Вы ведь хотите отвезти нашу постановку на ежегодный смотр театральной самодеятельности?
– Да, мы все усердно работали для того, чтобы это случилось.
– Угу.
Я увидел сомнение на красивом лице. Глаза, укрытые тенью капюшона, опустились, будто тоже разглядывали торчащие травинки, оставленные нерадивым Скотти.
– Можно мне к вам? Вспомним старые добрые времена. – Молния ветровки заскользила вниз в подростковых руках.
– Ко мне? – Я поперхнулся чем-то невидимым. – Но зачем?
– После того, что было…
– Это было обоюдно. – Меня начинал нервировать этот нарратив.
– Ага, я и не спорю. А после вашей вечеринки так вообще любой из труппы перед вами запросто разденется. – Хищная улыбка, смех.
