Сергей Зверев
Особая война
© Зверев С. И., 2025
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
* * *
Глава 1
Накинув на плечи старый ватник, Романчук вышел проводить своих партизан. Было морозно, но мартовское солнце уже по-весеннему пригревало, вокруг стволов деревьев стали появляться круглые проталины. Бурсак с помощью Зои подтягивал подпругу коня, а Елизавета помогала Канунникову надеть вещмешок, в который она сложила немного еды на случай, если партизанам придется задержаться в пути. Дорога была неблизкая, и ехать придется все время лесом.
– Ты смотри там, Сашка, осторожнее, – напутствовал командир. – Ты с этим Свиридом общался, лучше меня представляешь, что он за человек. Но учти, что Свирид может оказаться честным советским человеком, а вот переводчик Фомин…
– Конечно, Петр Василич, – улыбнулся Канунников. – Мы же только расспросить об этом Фомине едем, чтобы понять, как к нему подступиться. Если он и правда под страхом смерти работает в комендатуре, то это одно. А если он враг, если не за страх, а за совесть служит фашистам, то и соваться не будем. А если уж соваться, так чтобы пулю ему послать от партизан нашего отряда.
– Это понятно, – вздохнул Романчук, – нам очень нужны свои люди, которые рядом с фашистами. Информация нужна. Без нее никак. Тут такое дело, вон Сорока и тот понимает, что если при фашистах никого не найдем, кто бы нам помогал, так стоит подумать, чтобы своего заслать к ним. Как разведчика! Но если человек там и немцы ему все-таки верят, он для нас надежнее.
Елизавета подошла, потрепала коня по гриве, посмотрела на мужа, который сразу замолчал, и сказала, обращаясь к Канунникову:
– Саша, вы если задержитесь, если придется есть в лесу, постарайтесь все-таки подальше уйти, где можно костер разжечь. На морозе мерзлую тушенку есть и холодной водой запивать – это опасно. Нас слишком мало, чтобы еще кто-то слег с простудой и, не дай бог, с воспалением легких.
– Хорошо, Лиза, – с улыбкой кивнул лейтенант и повернулся к Бурсаку. – Семен! Поехали, время!
Март всегда был месяцем, когда весна спорит с зимой. Весна спешит прийти, прогреть землю, а зима не хочет уходить, цепляется еще ночными морозами за свои владения. Но мартовский холод уже не тот, он без январской ярости, без февральских буранов и ветров. Он сковал черную, напитанную талыми водами землю хрустящим настом, а по утрам превращал каждую колею, каждую промоину в коварную ловушку, припорошенную обманчивым снежком.
Утренний мороз щипал щеки, нос. Кони шумно дышали, и из ноздрей их вырывались густые клубы пара. Они осторожно ступали по подтаявшему льду лесной тропы, чуя под копытами коварные ловушки. Воздух был густой, влажный и холодный. Он пах прелой прошлогодней листвой, хвоей, мокрой лошадиной шерстью. Брала щемящая тоска по теплу, которая накопилась за всю долгую и суровую зиму.
Канунников ехал впереди, думая о своей судьбе, о том, как она изменилась, как все вокруг вдруг изменилось сразу, как только началась эта война. Сколько всего произошло с ним после окончания военного училища, приезда на службу в войска. Враг, оккупация Польши, ужасы концлагеря, побег. Думая о своем и о том, что стало со страной, о будущем, за которое он воюет здесь, в тылу врага, лейтенант успевал внимательно смотреть по сторонам, ища признаки того, что где-то здесь побывал человек. Друг или враг? За эти месяцы, что отряд обосновался в белорусских лесах, Канунников сам стал частью этого леса – терпеливый, выносливый, знающий цену каждому звуку.
Молодой инженер Бурсак, тоже хлебнувший горя и повидавший ужасы немецкого концлагеря, раньше в мирной жизни никогда не имел дела с лошадьми. Но сейчас он уже сидел в седле уверенно, его опытный взгляд партизана то и дело устремлялся в проталины меж стволов, где уже проглядывала темная, почти черная земля. Но Семен был в чем-то романтиком, фантазером. Он вслушивался в капель, которая, оттаяв за день, теперь вновь замирала в ледяных слезах на ветвях елей. И в этой тишине ему слышалось другое – глухой, настойчивый гул приближающегося тепла. Казалось, сама земля, скованная морозом, стонала и шевелилась под белой коркой льда, желая сбросить ее с себя.
– Чувствуешь? – вдруг обернулся Канунников, его голос перекрыл монотонный перезвон уздечек.
Бурсак встрепенулся, как будто опомнился, и настороженно посмотрел на командира.
– Чего? Запах?
– Весна, Сенька! – тихо рассмеялся Канунников. – Чувствуешь, что в воздухе преет? Скоро совсем раскиснет под ногами. Зато для фрицев наши тропы станут непроходимым болотом.
И в этих словах было не просто ощущение погоды. В них была вся их нынешняя жизнь, вся их надежда. Эта грязь, эта распутица, в которой вязли танки и обозы фашистов осенью 41-го года, была их союзником. Она будет такой же частью партизанской войны, как засады и подорванные мосты. Мысль о немцах заставила Бурсака сжать поводья крепче. В его памяти всплыли сожженные хутора, лежащие у дороги тела красноармейцев и простых безоружных беженцев. От ненависти к фрицам по спине пробежала знакомая горячая дрожь. Она жила в нем постоянно, тлея, как торфяной пожар под землей, и порой вырывалась наружу, как пламя из горячей топки. Он смотрел на просыпающийся лес и думал о том, что ничто не вечно под луной. Проходит то время, когда они мерзли во влажных шинелях, пальтишках, добытых польскими друзьями в городе Освенциме, когда они боялись каждого шороха. И вот наступает новое время. Теперь они не беглецы, брошенные на произвол судьбы. Теперь они часть Красной Армии, у них теперь есть связь, они получают помощь и выполняют приказы командования. И ему, Бурсаку, выпала честь сражаться во вражеском тылу, бить врага здесь, помогая своей армии, своей стране.
Они ехали, с нетерпением ожидая, когда же кончится большой лес и на краю его покажется деревушка Стодолы. Мысль о предстоящей встрече со старым Свиридом не покидала обоих. Что он расскажет об этом Фомине? Переводчик в комендатуре… Человек, вынужденный каждый день смотреть в глаза тем, кто принес на его землю столько горя. Свирид уверял, что Фомину можно верить, потому что старик знал его еще до войны по работе в потребкооперации. Мужественный человек этот Фомин, размышляли партизаны.
Не только отчаянные диверсии, но и эта невидимая миру работа во вражеской среде, добытые сведения очень важны. Оба верили: все, что они делают в тылу врага, – это составляет огромное и важное дело сопротивления врагу. И это обязательно приведет к победе.
– Вышвырнем, – вдруг тихо, но очень отчетливо сказал Бурсак, будто продолжая вслух свои мысли.
Канунников придержал коня, обернулся, приподняв густые брови.
– Кого?
– Их. Немцев. Скоро же. Вот только земля просохнет.
Лейтенант хмыкнул, но в уголках его глаз залегла сеточка морщин, лицо осветило подобие улыбки.
– Вышвырнем, Сенька. Обязательно. Начисто. А пока вот этого «переводчика», с которым нас Свирид хочет свести, нужно разглядеть хорошенько. Решит он помочь по-настоящему или побоится за свою шкуру?
Он пришпорил коня. Впереди, сквозь редкий частокол голых берез, уже виднелся край поля, а за ним – призрачные дымки деревни. Лошади, почуяв близкий отдых, прибавили шагу. Лес отступал, пропуская партизан под лучи мартовского солнца. Он еще стоял в снегу, дышал морозцем, полный тревожной тишины, влажного ветра и непоколебимой уверенности в том, что весна вот-вот придет. Потому что по законам природы она всегда приходит.
Лес отступил, приоткрыв взглядам опушку. Канунников первым поднял руку, замирая в седле. Лошади, почуяв неладное, беспокойно зафыркали и встали как вкопанные.
Там, где должна была быть деревня Стодолы, лежало черное пятно. Не руины, не пепелище – именно пятно. Словно гигантский каток прошелся по земле, сминая все, что попадалось на пути. От домов остались лишь обугленные, почерневшие печные трубы, торчащие из груды щебня и золы, как скорбные надгробия. Воздух, еще утром пахнувший весенней прелью, здесь был густым, тяжелым и едким. Он был пропитан запахом гари, холодного пепла и еще чем-то сладковато-приторным, от чего сводило желудок.
