Особая война - Зверев Сергей Иванович

Никакого движения: ни дымка из трубы, ни крика петуха, ни лая собаки. Только воронье, поднявшееся с поляны с карканьем, нарушало гнетущую, леденящую душу тишину. Это была тишина смерти, абсолютная и всепоглощающая.

– Господи… – сорвалось с губ Бурсака.

Лицо молодого человека стало белым, как мел. Канунников не мог произнести ни слова, его лицо окаменело. Он резко дернул поводья, и конь шагнул вперед, к еще теплым руинам. Тропа, ведшая в деревню, была черной от пепла. И на этой черной ленте, у самого края, лежало что-то бесформенное, темное. Бурсак принял это за брошенную охапку тряпья. Но тряпье зашевелилось.

Они подъехали ближе.

Это была женщина. Вернее, то, что от нее осталось. Она была вся в грязи и саже, старая поношенная шаль прилипла к спине, насквозь пропитанная чем-то темным и липким. Она пыталась ползти, цепляясь обмороженными пальцами за мерзлую землю, оставляя на ней слабые бороздки и ржавые пятна. Услышав стук копыт, она остановилась и медленно, с нечеловеческим усилием повернула в ту сторону лицо. Оно было иссечено морщинами, залито кровью из рассеченной брови, но глаза… Глаза были живыми. В них горел последний, предсмертный огонь – не страха, а невыносимой муки и надежды, что придет же кто-то, отмстит. Ведь не должно на земле происходить такого, и чтобы земля терпела, сносила все это.

Канунников спрыгнул с седла и опустился перед ней на колени прямо в грязь.

– Мать?.. Кто?.. Немцы?

Женщина с трудом повернула голову, перевела взгляд на партизана. Ее губы, потрескавшиеся и окровавленные, шевельнулись, и хрип, похожий на шелест сухих листьев, вырвался из груди:

– Наших… всех… всю деревню… За вас… за партизан…

Она говорила с жуткими булькающими паузами, казалось, выплевывая слова вместе с кровавой слюной.

– Молодых… девок… ребятню… пешком… на станцию… В Германию, слышь… Остальных… в хату… и подожгли… Кто выбегал, всех постреляли…

Бурсак стоял рядом, сжимая в бессильной ярости сорванную с головы шапку. Ему казалось, что земля уходит из-под ног. Весь тот светлый весенний порыв, что гнал его сюда, обернулся чудовищным кошмаром. Он нервно вытирал шапкой лицо, даже не осознавая, что это не пот катится по его лицу, а слезы. Слезы от ярости и бессилия.

– А Свирид… – вдруг выдохнул Канунников с надеждой, которая еще трепетала в груди. – Старик Свирид, он здесь?

В глазах женщины мелькнула вспышка осмысленного ужаса. Она попыталась приподняться, судорожно схватив Канунникова за рукав.

– Свирида… – Ее голос на мгновение прочистился, став ясным и страшным в своей отчетливости. – Свирида… не свои… свой же… Переводчик ихний… из города… что в комендатуре… Друг он Свириду был… старый… А приехал с немцами… Вывел его на дорогу… поговорить, мол… и в упор… из пистолета… Лично… Я из-за забора видела… Сам… смеялся…

Женщина выдохнула последние слова, и сила, державшая ее, ушла. Тело обмякло, рука соскользнула с рукава Канунникова и безжизненно упала в грязь. Взгляд, устремленный в мартовское небо, помутнел и погас. Последнее, что она видела, – двух всадников на фоне дымного неба.

Бурсак отвернулся, и его вырвало. Он стоял, согнувшись, опираясь руками на колени, и давился горькой желчью, пока мир не перестал кружиться. Канунников не двигался. Он медленно, с невероятной нежностью поправил на женщине шаль, закрыл ей глаза и поднялся. Его лицо было не окаменелым, а страшным. В нем не было ни ярости, ни отчаяния. Была холодная, мертвая пустота, на дне которой зрела не человеческая, а какая-то древняя, стихийная ненависть. Он обвел взглядом пепелище, тело на дороге, а потом посмотрел на своего товарища. Голос лейтенанта прозвучал тихо, но с такой силой, что казалось, его слышала вся спящая под снегом земля:

– Видишь, Сашок? Вот она, ихняя «новая жизнь». Переводчик… Друг… – Он с остервенением плюнул в черную грязь. – Теперь у нас другая задача. И другая цель. Поехали.

Он развернулся, и в каждом его жесте, в том, как он вскинул ногу, сунув ее в стремя, было уже не терпение, а непреклонность скалы. Они уезжали отсюда не с надеждой, а с приговором, который вынесли фашистам. И весна, которая шла на смену зиме, пахла теперь не прелой листвой, а пеплом и кровью. В их сердцах горела жажда мести.

– Что же, Саша? Как мы теперь? – Бурсак теребил поводья и с надеждой смотрел на Канунникова.

– А вот так! – со злостью бросил лейтенант. – Я по следам за людьми. Они наверняка пешком их гонят к станции. Ты галопом в отряд, поднимай всех. У них одна дорога – через мосток через речку, если на станцию ведут баб. Встречаемся у моста. Я прослежу, посчитаю, сколько их, и встречу вас. А там уже решим, как нам поступить, чтобы ни одна фашистская тварь не ушла живой.

…Когда Бурсак примчался в отряд, его возле дома лесника встретила Зоя. Увидев лицо инженера, она испуганно зажала рот рукой. Первой мыслью было, что с лейтенантом случилась беда. Но Сенька, бросив поводья девушке, побежал в дом и, рванув дверь, с ходу крикнул:

– Собирайтесь все! Все скорее!

– Саша? – тут же выпалила Елизавета и беспомощно посмотрела на мужа.

– Ты что? – Романчук вскочил из-за стола, где он чистил трофейный пулемет. – Что случилось? Где Сашка?

– Там! – выпалил Бурсак и, рванув воротник на груди, чтобы легче было дышать, начал рассказывать.

Зоя стояла со слезами на глазах, Лиза в дверях сжала зубами палец, чтобы болью физической заглушить боль душевную. Сорока и Лещенко прибежали с улицы и с хмурым видом слушали рассказ. Максимов, повернувшись у рации, слушал, медленно стягивая с головы наушники. В доме стояла гробовая тишина, и только нервный голос Бурсака, казалось, бился в стенах, как обнаженный нерв.

– Вы бы видели, что осталось от них! От деревни! И эта женщина у дороги, она как будто за помощью ползла, из последних сил ползла, чтобы рассказать хоть кому-то…

– Все собираемся! – приказал Романчук и стал собирать смазанный пулемет.

Мужчины схватили оружие, стали подпоясываться ремнями с запасными магазинами для автоматов, рассовывать по карманам гранаты. Зоя тоже деловито схватила «шмайсер», сунула за пазуху пистолет. Максимов кивнул на девушку и тихо сказал Романчуку:

– Командир…

– Лунева, остаешься на базе, – приказал командир.

– Но, Петр Васильевич! – вспыхнула было девушка, однако Романчук строго смотрел на нее.

– Боец Лунева, это приказ! Охранять базу и радиостанцию! Остальные на улицу. Запрягать двое саней.

Когда партизаны унеслись на санях, к Зое подошла Елизавета и обняла ее за плечи. Девушка вздрогнула от неожиданности, настолько она была напряжена.

– Зоенька, не злись, – проговорила жена командира. – Ты просто пойми, что командовать должен один человек, а все подчиняться. Без этого нельзя воевать. Ты уж поверь жене командира. А тебя он оставил не потому, что не доверяет тебе. Ты нужна как второй радист. А если что случится с Максимовым? Мы же без связи останемся. А Егор тебя обучил, подмену себе подготовил, чтобы связь у нас всегда была с Большой землей!

– А почему тогда Петр Васильевич меня оставил, а не Максимова?

– Девочка моя, ты просто горячишься, сейчас в тебе эмоции говорят, а не разум. Ты подумай сама – разве ты сможешь в бою заменить Егора? Ты хорошо стреляешь из пистолета, не новичок в партизанской жизни, но его-то специально готовили, специалисты готовили для участия в боях. Он и минер, и радист, и… Он же всему, всему обучен! Ну, понимаешь?

– Понимаю, Лиза, – вздохнула девушка. – Ну просто так обидно, когда тебя не берут потому, что ты девчонка.

– Ну вот опять. Мы же только что с тобой разобрались, что причины были совсем другие, – рассмеялась Елизавета, и глаза Зои потеплели.

Они замолчали, каждая думая о том, что произошло в Стодолах, на какое дело поехали их товарищи. Война, как ты ужасна!

А Канунников думал только об одном – успеет Бурсак привести помощь или нет. Он для себя решил, что если немцы с женщинами дойдут до моста, то он вступит в бой один, чтобы спасти беззащитных людей. Нельзя допускать, чтобы гитлеровцы могли творить на советской земле такое черное дело. Безнаказанно это у них не пройдет. Стискивая зубы, он ехал верхом вдоль опушки, останавливаясь за толстыми деревьями и раскидистыми елями, чтобы снова взглянуть на маленькую колонну. Сердце лейтенанта сжималось, когда он смотрел на десяток ребятишек в возрасте не старше 12 лет и человек двадцать молодых женщин и девушек. Детей немцы посадили на сани, а женщины шли пешком, утопая в снегу, падая, когда ноги разъезжались на скользком насте. Саней было пять. Канунников насчитал двенадцать гитлеровцев. Старшим был у них мордатый, который развлекался тем, что, не слезая с саней, со смехом подгонял девушек длинной хворостиной, как скот.