Annotation
Москва, наши дни. В собственной квартире убита женщина — позвоночник сломан позвонок за позвонком. На стене над телом надпись: «B-dur, op. 6» — название бетховенской сюиты, которая играла в момент смерти.
Следователь Горелов обнаруживает, что почти все члены этой семьи погибли при странных обстоятельствах за последние полтора года. И всех их объединяет одно — студент Московской консерватории Денис Поляков, тихий вундеркинд, который после каждой смерти получает наследство.
Денис убивает под классическую музыку. Для каждой жертвы — своё произведение. Для отца — Шуберт, для мачехи — Бетховен, для обидчицы из школы — Шостакович. Он не просто убивает — он исполняет симфонию. Симфонию семи смертей.
Но есть ли у следствия доказательства? Или Горелов имеет дело с гениальным манипулятором, который за годы унижений выучил не только ноты, но и анатомию чужой души?
Психологический триллер о том, как ломают психику в детстве и что из этого вырастает.
Последняя сюита
Глава 1. Пролог. Струны для виолончели
Глава 2. Семейное дело
Глава 3. Консерватория. Тени за роялем
Глава 4. Первое убийство 2015 год
Конец ознакомительного фрагмента.
Последняя сюита
Глава 1. Пролог. Струны для виолончели
Запах появился во вторник.
Утром семнадцатого сентября жильцы дома на Кутузовском проспекте, делали вид, что не замечают его. Но к обеду уже никто не притворялся. Лифтерша тётя Зина, выносившая мусорное ведро на площадку, прижала платок к носу и сказала дворнику Валере: «Там у Поляковой на пятом, чем-то тухлым несёт. Может мясо протухло? Валера пожал плечами, он привык к разным запахам. Но этот был не мясной. Сладковато-приторный, с горькой ноткой, как увядшие лилии, смешанные с чем-то химическим.
Они позвонили в дверь в четыре часа. Никто не открыл. За дверью было тихо, но именно эта тишина казалась неправильной — слишком плотной, как вата. И тогда они вызвали участкового.
Участковый, лейтенант Бондаренко, молодой и нервный, вызвал слесаря. Дверь вскрыли в пять пятнадцать. Запах ударил настолько сильно, что тётя Зина сползла по стене и её вырвало. Бондаренко зажал нос рукавом и шагнул в прихожую.
Квартира была огромной — бывшая «сталинка» с перепланировкой, евроремонт, дорогие обои в полоску, паркет «ёлочкой». В прихожей висела копия «Моны Лизы» в тяжёлой раме и стоял столик с ключницей. Где-то в глубине, из гостиной, слышалось тихое шипение — как будто работал очень старый радиоприёмник, настроенный на пустую частоту.
Бондаренко пошёл на звук.
Гостиная встретила его полумраком. Шторы были задёрнуты, но сквозь неплотную ткань пробивался тусклый вечерний свет. В центре комнаты, на персидском ковре, лежало тело.
Позже он не сможет вспомнить, чего испугался первым — позы, запаха или музыки. Потому что музыка продолжалась. Проигрыватель на низкой тумбе крутил пластинку, игла прыгала в замкнутой канавке, и из больших колонок, глухо, на повторном круге, звучала виолончель. Чья это музыка, Баха? Бетховена? Бондаренко не разбирался в классике. Просто слышал низкое, тягучее гу-у-у, которое поднималось из колодца звука и обволакивало комнату, как масло.
Женщина лежала на спине, руки вытянуты вдоль туловища, пальцы слегка поджаты — словно она собиралась что-то схватить, но передумала. Ей было за пятьдесят, но лицо, несмотря на странный серо-восковой оттенок, выглядело спокойным. Даже больше — умиротворённым, почти блаженным. Брови чуть приподняты, уголки губ приоткрыты в лёгкой улыбке. Только глаза — открытые, мутные, с точками вместо зрачков — смотрели в потолок, и в этом взгляде не было покоя.
Бондаренко сделал шаг вперёд, и паркет противно скрипнул. Он опустился на корточки, чтобы лучше рассмотреть тело, и тут же замер.
Одежда была нетронутой — темное шерстяное платье, колготки, тапочки. Крови не было. Ничего, что указывало бы на насилие, если не считать одной детали. Тело лежало неестественно ровно. Словно его выровняли по линейке. Но когда Бондаренко перевёл взгляд на бок женщины, увидел, что рука закинута за спину под странным углом — слишком высоко, так, что плечо почти вывернуто.
Он осторожно прикоснулся к запястью. Кожа была ледяной — смерть наступила не сегодня и не вчера. Он попытался приподнять руку, и она пошевелилась со странным хрустом, как мешок с орехами. Лейтенант похолодел.
Что-то было не так с её спиной. Даже через плотную ткань платья он заметил неестественный изгиб — позвоночник выгнут там, где не должен быть. Он осторожно отодвинул край ворота. Шея выглядела впалой, словно опоры, державшие голову, исчезли.
— Господи, — прошептал он.
Он не был медиком. Не мог поставить диагноз. Но он видел трупы и раньше — и знал, что тело не должно лежать так, будто его сложили из отдельных кусков, не совпадающих в суставах.
Бондаренко отпрянул, сел на пол и несколько раз глубоко вздохнул. Запах теперь не имел значения. Он достал телефон, дрожащим пальцем набрал номер дежурного на Петровке и сказал только одно:
— Убийство. Сложное. Присылайте всех, кто есть. И судмедэксперта. Опытного.
Первым прибыл Горелов.
Андрей Игоревич Горелов, тридцать один год, старший лейтенант уголовного розыска, был невысоким коренастым мужчиной с вечно опухшими веками и привычкой покусывать колпачок авторучки. За пять лет в убойном отделе он повидал многое — трупы в чемоданах, залитые бетоном, расчленённые и кремированные в собственных банях. Но такого не видел.
Он обошёл тело по периметру, не наступая на ковёр, наклонился, заглянул женщине в лицо. Её взгляд, остекленевший и немигающий, показался ему требовательным — словно она ждала от него вопроса, который он обязан был задать. Но вопроса не было. Было только ощущение нереальности.
— Эксперты? — спросил он у Бондаренко.
— Едут. Начальство тоже.
Горелов кивнул, достал из кармана одноразовые перчатки, натянул их и осторожно приподнял край платья. На пояснице он увидел первое, что не вязалось с картинкой «домашней смерти». Тёмно-фиолетовое пятно — не трупное, а гематома, с чёткими границами. Кто-то сильно давил на позвоночник, и давление было точечным.
Он выпрямился и оглядел комнату.
Гостиная была обставлена дорого, но безвкусно — стенка с хрусталём, телевизор «Sony» на пол стены, на стенах сувенирные тарелки и большой портрет мужчины в генеральском мундире. У окна фикус в кадке — листья засохли, не поливали давно. На журнальном столике — пустая чашка, ложка, в блюдце засохший кофейный след. Вторая чашка, полная, стояла на полу у кресла. Рядом — блистер от успокоительного. «Феназепам», — прочитал Горелов. — «Две таблетки выдавлены».
Пластинка продолжала крутиться. Игла прыгала, и вместе с ней прыгала уже заезженная канавка, превращая бетховенское адажио в механический кашель. Горелов подошёл к проигрывателю, поднял иглу. Тишина ударила по ушам, и в ней вдруг стало слышно, как капает вода в раковине на кухне.
Он снял пластинку, повертел в руках. Конверт — потёртый, «Мелодия», годы застоя. На обложке: «Л. ван Бетховен. Сюита № 6 для виолончели соло. Исп. М. Ростропович». Горелов сунул пластинку в пакет, пометил.
На стене, над изголовьем убитой, он заметил надпись.
Сделанную карандашом, лёгким почерком, какие бывают у музыкантов — с завитушками и нажимами: B-dur, op. 6.
«Си-бемоль мажор, опус шесть», — прочитал про себя Горелов. В юности он посещал музыкальную школу и разбирался в нотах.
К восьми вечера в квартире было полно народу. Криминалисты в белых комбинезонах, ползали по полу с пинцетами и лупами. Прокурор стоял у двери, брезгливо задрав голову. Эксперт-медик, пожилая женщина в очках, уже сделала предварительные выводы.
— Смерть наступила ориентировочно двое-трое суток назад. Точнее скажу после вскрытия. Но уже сейчас видно: позвоночник сломан в нескольких местах. Шейный отдел полностью разрушен, грудной — тоже, поясничный держался дольше, но тоже не выдержал. Ломали при жизни. Судя по гематомам — сначала шейный, потом грудной, потом поясничный. Потерпевшая была в сознании? Возможно, под действием седативных препаратов. Феназепам в крови будет, почти наверняка. Кто это сделал — либо хирург, либо человек с очень сильными пальцами и знанием анатомии.
