Нежили-небыли - Мастрюкова Татьяна

Так вот этого зайца и свою любовь к нему я напрочь забыла, и даже фотофакт никак мою память не оживил. Путешествия я худо-бедно помнила, помнила и кошмарные сны, а вот игрушку, которая при этих кошмарах обязательно должна была присутствовать, – нет.

– Ну ты даешь! – удивилась мама. – Все время нам что-то припоминаешь, а тут этого зайца не узнаешь, а ведь он с нами везде побывал. Вот и девичья память. Впрочем, мне он никогда не нравился.

И она небрежно сунула фотографию в общую стопку.

Если с этой страшненькой игрушкой пропали из моей жизни кошмарные сны про мясную куклу, то я точно не хочу ни вспоминать о ней, ни тем более ее искать. Надеюсь, заяц ушел из нашей жизни навсегда. Интересно, правда, с кем и зачем приходил, но выяснять я точно не буду.

В общем, с игрушками что-то у меня с самого начала не задалось…

Так вот, про Ленины сновидения.

Лена ощущала себя музой человека гениального и одинокого в своей гениальности, непонятого презренной толпой обывателей, стоящего слишком высоко, чтобы унижаться до бытовых проблем, а потому выбравшего именно ее своим доверенным лицом, самым близким и верным. Разумеется, гораздо приятнее и благороднее ощущать себя выше других, избранной, не серой массой, чем принимать настоящее, где у тебя всего лишь роль бесправной прислуги при выпивохе-балбесе.

Впрочем, она была взрослой женщиной, и если ей нравилось играть в эту игру, то никто не мог ей помешать.

«Ленка-а-а!» – орал из ванной отмокающий непризнанный гений и прошловековой вождь, и она мчалась его обслуживать.

Он любил, не вылезая из воды, похлебать сладкого чаю и почитать свежий литературный журнал, поскольку мнил себя интеллигентом, не чета соседям, то есть, по его мнению, советскому быдлу. Журнал не выписывал, конечно, его приносила Лена от своих родителей.

Я его побаивалась всегда, в отличие от других соседей, хотя при бабушке он никакого повода не давал. Просто игнорировал меня при случайной встрече в коридоре или на кухне, даже не здоровался в ответ. А если замечал, то морщился, словно я была какой-то неприятной помехой, недостойной его высочайшего внимания.

Да и видела я его нечасто, потому что он был еще до Илюшкиной болезни, то есть когда я редко гостила у бабушки.

Однако даже эти случаи оставляли неприятно сосущий тревожный осадок, когда чувствуешь себя разбитой и заболевающей, а потом все раз – и проходит.

Умер Ленин муж очень банально и ожидаемо для человека, злоупотребляющего алкоголем: появившиеся непонятные ощущения в груди лечил обильными возлияниями, в какой-то день «забархатил» пиво водкой, сел перед телевизором и скончался на месте от инсульта. Телевизор продолжал работать, а его расслабленную позу в кресле можно было легко принять за обычный для него пьяный сон. Лена не сразу и поняла, что что-то не так с мужем…

Лена, конечно, очень переживала, плакала, аж почернела вся от горя, это окружающие говорили между собой про нее: «Отмучилась!»

И на похороны все соседи по квартире пришли только ради Лены, а уж точно не для того, чтобы почтить память ее супруга, который, прямо скажем, был не самым хорошим и приятным человеком.

На девятый день Лена собралась устроить небольшие поминки, когда внезапно раздалось само собой гудение газовой колонки и плеск в пустой темной ванной, а квартиру с соседями сотряс знакомый вопль:

– Ленка-а-а!

И яростный звон колокольчика.

Соседи успели перехватить вдову, с ужасом вслушиваясь во все более буйный рев. И колокольчик, валдайский колокольчик, он ведь стоял за стеклом на полке в чешской стенке и никак не мог надрываться в ванной.

Все это произошло не во время моего проживания у бабушки, и, разумеется, никто со мной на эту тему не разговаривал. Где-то случайно подслушала, кто-то, может, в коридоре трепался, делился, не понижая голоса и не стесняясь безутешной вдовы. И вот эта подсознательная опаска, с которой я относилась к соседу при его жизни, получила мощную подпитку после его смерти, словно не было у меня других страхов и фобий.

Если вспомнить, то все значительные события в бабушкиной квартире с соседями происходили в мое отсутствие. Кто-то умирал, уезжал или, наоборот, въезжал – все не при мне. То есть я продолжала воспринимать их как настоящих. Когда говорилось о соседях, я бессознательно считала их бабушкиными соседями по квартире.

И я каким-то образом всегда узнавала подробности, о которых мне никто прямо не рассказывал. Тогда меня это ничуть не удивляло.

Я же теперь знаю правду, но по-прежнему рассказываю про эти события, как будто они произошли на самом деле с живыми реальными соседями. Мне очень трудно отделить навязанные воспоминания от своих собственных, потому что грань очень тонка и для отсеивания ложных от реальных необходим другой источник, еще один очевидец, а у меня его нет…

…Когда я была совсем мелкая, бабушка меня мыла сама.

– Как с гуся вода, с камня струя, с зайца снег, с рабы Божьей Таисии скатитесь, свалитесь, с ясных очей, с черных бровей, ото всех печеней, с кровяных макос, уроки, прикосы, денны уговоры, ночны исполохи…

И бабушка обливала меня водой из душа, и я хохотала над этими «прикосами» и «уроками», а потом, уже пойдя в школу и справляясь в ванной без помощи взрослых, пыталась сама себе бормотать:

– Скатитесь, свалитесь с меня уроки!

Но ничего, конечно, не сваливалось и не скатывалось, и только потом бабушка, узнав, сквозь смех объяснила, что «уроки» – это не про учебу, а про болезни и «прикос» – не косоглазие, а сглаз.

И потом уже, став еще старше, я всегда старалась мыться в то время, когда бабушка была дома. Помню свой ужас, когда, нежась в ванной, внезапно услышала хлопнувшую входную дверь, после чего в бабушкиной квартире настала непривычная полная тишина. Это бабушка ушла по своим делам, оставив меня совершенно одну.

Я еще пару минут уговаривала себя, что глупо вестись на детские страхи, что бабушка-то не жаловалась и не боялась оставаться в одиночестве. И сама же себе возражала: это, может, ты не знаешь, может, жаловалась и боится все время.

Да нет, это глупости…

И вот когда уже здравый смысл победил, я услышала…

Может быть, это было исключительно мое воображение: как говорится, сама себя накрутила, сама себя напугала.

Мужской голос рявкнул знакомо-знакомо чуть ли не над ухом, а может быть, за дверью ванной, а может быть, за стеной, в соседней квартире, а может быть, только в моей голове:

– Ленка-а-а!

И в ванную вползла застарелая вонь перегара и закисшего мокрого белья, всегда ассоциирующаяся с Леной и ее Лениным.

Звона колокольчика я уже не стала дожидаться. Пулей вылетев, буквально в пене, из ванной, оставив на полу мокрые следы босых ног, я вытиралась и одевалась уже в бабушкиной комнате, заперев все имеющиеся замки (а у бабушки, как ни удивительно, на всех межкомнатных дверях были запоры, и в новой квартире она заставила врезать везде замки, даже в дверь на кухню). А в ванную прибраться я вернулась, только услышав щелчок отпираемой входной двери. То, что в квартире никого, кроме меня, не было, что по дороге в комнату никто на меня не напал, ничуть меня не успокоило.

Бабушка попеняла на мокрые следы в коридоре и заставила хорошенько прибраться в ванной, но особо не вникала в причину моего шатания по квартире в полотенце.

Если разобрать этот случай с холодной головой, то боязнь Лениного мужа у меня совершенно нелогичная. Правда, когда тебя накрывает волна иррационального страха, в которой ты захлебываешься, то вся логика, вместе с холодной головой, куда-то испаряется.

Ну позвал кто-то за дверью в пустой квартире голосом мертвеца, так это же он жену свою искал, а не меня. Просто привык получать немедленную помощь от Лены, вот и позвал. А до этого я сама его, считай, позвала своими усиленными размышлениями о потустороннем. Но при этом в ванной ничего со мной не случилось, в коридоре никто на меня не напал (а это было бы логичнее некуда), в дверь комнаты никто не ломился.