Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

Историк пытается вяло отнекиваться, но моего напора не выдерживает. В преподавательском столе есть ключ — и им отпирается шкафчик, у которого вместо стеклянной дверцы решетчатая. За этой дверцей я давно углядел характерные цветные обложки с надписью «Я познаю Твердь» — точь в точь энциклопедия из моего детства. То что надо!

Степка косится на меня с подозрением, остальным пофиг. Отбираю из разноцветных томиков те, что про историю, географию, и… магию! Сложу их в тумбочку — должна же у меня найтись своя тумбочка? — и начну познавать мир заново. Опытный попаданец черпает сведения из любых источников!

Бонифатьевич испаряется, бормоча что-то вроде «когда каникулы» — кажется, он выдал свой педагогический максимум на полгода вперед.

После истории в расписании стоит физкультура, но физрук на урок не явился — то ли в запой ушел, то ли еще по какой уважительной причине. Никто особо не удивляется. Дежурный Карась минут пять вяло скандалит с кем-то по рации, а потом объявляет свободное время до ужина.

Свободное время воспитанники младших, как я успел выяснить, групп проводят в жилом секторе. Есть еще старшие группы, но у них своя территория. А у младших два корпуса — маленький девчачий и большой наш. Кроме казармы и душевой тут есть класс для самостоятельных занятий, рекреационный холл с продавленными диванами и телевизором и довольно просторный двор. Он обнесен символическим заборчиком — но на кажущуюся легкость совершения побега я не ведусь. Браслеты точно отслеживают местоположение воспитанников — при входе в корпус на них мигают зеленые лампочки.

По телеку показывают какое-то кино, но я решительно вывожу Степку во двор. Он с сожалением оглядывается на мерцающий экран, но тащится за мной — долг есть долг, пусть даже и малый.

Приземляемся на уличной спортивной площадке. Здесь царит мерзость запустения. Ржавые каркасы тренажеров покосились, словно пьяные часовые. Вместо баскетбольных корзин — гнутые обручи. Турник, грубо сваренный из труб, покрыт лохмотьями облезшей краски. Из технологического отверстия в верхней трубе торчит вонючая копна окурков.

— Так, Степка, об этих Вставших на путь ты рассказывал… Им, значит, обещаны бочка варенья и корзина печенья — в неопределенном будущем, по крайней мере.А у остальных ребят какие перспективы?

— Остальные… масса. Кому повезет — пойдут в батарейки… официально — источники.

— Это еще что значит?

Степка бросает на меня подозрительный взгляд, но долг есть долг — отвечает:

— Ну, усилителями для других магов. Кто по государевой службе, в опричнине, кто — в юридиках, в частном порядке.

— Это что? Быть вечными донорами? И надолго оно?

Понятно, кажется, отчего юные преступники так тряслись над школьной контрольной.

— Смотря кому какой рейтинг к выпуску насчитают… Кто в минуса выйдет, тот будет отрезок. Отрезанный ломоть. Ну ты их видел, в последнем ряду сидят.

— И что будет с… отрезками?

Степан хмуро пожимает плечами:

— А я знаю, ска? Понимаешь, Строгач, нам не докладывают. Пугают только. Но если ты с концу своего срока отрезок — значит, ну, совсем неблагонадежный. Нельзя тебе тогда ни в опричники, ни на частную службу. Маг-преступник, только вот не перековался — опасный-на, как бешеная собака. И как-то тебя, конечно, попользуют, можно не сомневаться. Только вот твоего мнения не спросят-на и за даже пользование не заплатят. Такая история, Строгач! И почему, блин, я тебе все это рассказываю, а?

Трясу головой:

— Ладно, что-то мы отвлеклись, давай ближе к делу. Эти, Вставшие на путь… какая у них магия?

— Ну, Карлос — отморозок… то есть ледовик. Гундрук — боевой маг, навроде берсерка, у уруков это как-то по-своему. Эльф ихний насекомыми управляет, может комаров натравить или, — Степан передергивается, — мошку. Спасибо Илюватару, осы не водятся здесь… Мося — вроде как шаман, у снага своя магия, хрен проссышь… искрится иногда. А Батон… про него не знаю. Не говорит никому. На магтрене только общую программу работает.

Мда, наверное, уже не важно, каким конкретно колдунством владеет мордоворот Батон. Даже четыре мага против лишенного магии меня — это ровно на четыре мага больше, чем нужно.

Потираю мощную гематому на левом бедре — видимо, ногой пнули. Получена она еще здешним Егором, а болит у меня. Вот и вся справедливость этого мира… как его, Твердь, да?

В глубине сознания подает голос трусливая мысль обратиться за помощью к персоналу. С негодованием ее отметаю. Во-первых, это не по-пацански. Во-вторых, заведомо бесполезно — начальство явно в курсе, мастерская вся увешана камерами, и сказал же Степка, что эти Вставшие на путь — орудия администрации. Что означает, убивать или радикально калечить они меня не будут. Скорее всего. Но по-любому хорошего мало.

Вот если бы у меня была моя магия, власть над воздухом…

Степка вопросительно смотрит на меня — полагает, что свой малый долг он отработал. Наверное, так и есть, но я задаю еще вопрос:

— Знаешь кого-нибудь, кто может отключить этот, как его… негатор в моем браслете? Хотя бы на полчаса.

Гоблин задумчиво теребит ухо. Понимаю, что спросил с него больше, чем мне причиталось. Но он вдруг решительно вскакивает и бросает уже на ходу:

— Пускай сама решает. Она все равно перетереть с тобой хотела. Я говорил ей — не надо, но она упертая… Жди здесь, Строгач. Может, придет сюда сейчас. Если нет — сам к ней не лезь. Тогда уж дальше как знаешь…

Гоблин уходит. Пожимаю плечами и жду. Чтобы чем-то себя занять, собираю в урну разбросанные пластиковые бутылки, потом трясу турник — вроде еще держится. Подтягиваюсь раз десять. Забавное ощущение — руки сильнее прежнего, но тело весит больше раза в полтора, так что подтягиваться стало труднее. А этот тренажер на трицепс не так уж трудно будет привести в порядок, если раздобыть где-то инструменты и краску…

Орчаночка — вернее, снага, так ее Степка назвал — Вектра подходит практически бесшумно. Оборачиваюсь на ее взгляд. Она смотрит исподлобья, настороженно, поза выдает готовность в любой миг подорваться и убежать прочь. Ободряюще улыбаюсь и сажусь на скамью, оставляя девушке достаточно пространства. Вектра опускается на самый краешек.

— Не надо бояться меня, — говорю мягко. — Говорят, ты хотела со мной… перетереть? Не стесняйся, рассказывай, в чем проблема. Чем смогу, помогу.

Вектра испуганно моргает, потом решается.

— Это из-за твоего номера, — голос у нее глубокий и низкий. — У тебя… ты не хотел, не выбирал, я знаю… но у тебя — его номер, понимаешь?

Ну да, тринадцатый номер явно прежде использовался — в группе около полусотни мальчиков. Значит, кто-то так или иначе покинул колонию незадолго до моего, то есть местного Егора, прибытия. И, видимо, для Вектры это имеет большое значение.

— Тот человек… — черт, в этом мире не стоит неизвестно кого называть «человеком»! — Тот, у кого был тринадцатый номер… он многое значил для тебя?

Вектра кивает, после чего так и не поднимает голову.

— Если ты расскажешь мне, что с ним случилось, я посмотрю, смогу ли чем-то помочь.

— Его зовут… звали… нет, зовут! Зовут Данила Воронов. Здесь Тормозом кличут, но это со зла. Хотя Данька и правда… не шустрый. Художник он, двери любит рисовать. Дар у него — оживлять картины, — Вектра понемногу успокаивается, и речь становится более гладкой. — Здесь ему тяжело приходилось.

Ободряюще киваю в такт ее словам. Не знаю, как оно у девчонок, но если парень не умеет за себя постоять, его тут мигом сожрут.

— Знаешь, Строгач, я думаю, Данила инициировался вторым порядком. Его легко напугать до полусмерти, он… боится всего. И у него тихо все могло пройти, без шухера… говорят, и такое бывает, чего только с этими инициациями не бывает. И еще крутился вокруг него такой Беня… мутный тип, с каторги к нам переведен, определен воспитателем. Был. Потому что две недели назад Данила… исчез. И Беня этот тоже. Может, Беня вербовщик был и Даньку куда-то вывез. А может… не знаю. Ты только за дурочку меня не держи, но мне кажется иногда, что Данила до сих пор здесь. Как будто… взгляд его чувствую. Может, он прячется где-то, он всегда любил прятаться.