Страшилище - Брай Марьяна

Не успела я встать и пригласить ее войти, как дверь распахнулась, и она ввалилась внутрь, таща за собой худенького мальчишку. Его соломенные вихры были растрепаны, веснушчатое лицо побелело от боли, а правая рука…

Я сразу поняла – вывих. Такие травмы я часто видела.

– Надо за доктором отправить, Елена. Как можно скорее. Боль от вывиха очень сильная, – начала было я озвучивать правильные действия, но кухарка перебила меня:

– Барышня, голубушка! Помогите Петьке! Это сын конюха нашего, с яблони сорвался, дурень малый. Вы же можете! Я знаю, что можете – мне ведь помогли! – Елена, мало того, что не собиралась меня слушать, в её взгляде я прочла полную уверенность, что я обладаю некими силами.

Я невольно отступила к окну. После произошедшего с Еленой я запрещала даже вспоминать тот случай. И больше того – никогда не пробовать повторить это ни на себе, ни на ком-то другом.

В этом времени за такое можно не просто на костёр попасть – живьём закопают. Да и что это вообще, как этим пользоваться? А вдруг я врежу себе, или тому, кого вылечила? Ведь у всего есть обратная сторона, и по закону физики и жизни, если где-то прибыло, в другом месте должно убыть!

– То случайность была, – попыталась отговориться я, машинально касаясь шрамов на лице. Я просто… травы знаю. Компрессы. Примочки, – бормотала я, пока мальчишка орал белугой, лелея опухающую в районе локтя руку.

– Какие травы, барышня! – всплеснула руками Елена. Своими глазами видела, как вы руки приложили и опухоль спала, а боль утихла. У меня ведь боль была такая, что думала сломала её ко всем чертям – не жить больше, как прежде! Умоляю вас! – мальчик притих, пока она выдавала эту тираду, но явно не разбирался и не вникал, о чем мы здесь спорим.

Я посмотрела в его огромные, полные боли глаза, и что-то дрогнуло в душе. Вспомнился сын, сломавший руку в аварии на мотоцикле, вспомнилось, как он терял сознание, белея на глазах. А потом и внук, упавший с дерева чудом отделавшись примерно таким же вывихом.

– Барышня, – тихо проговорила Елена, словно читая мои мысли, – Петькин отец – он единственный кормилец в семье. А Петька заместо второго конюха уже. Один его отец не справится с конюшней. От Николая нашего толку по лошадям не сильно много. Да и нам нанимать полноценного мужика вторым – опять же расход! У них ещё трое малых, – выла Елена, а я явно понимала, что из меня здесь верёвки вьют. И, судя по всему, вили и раньше.

Я закрыла глаза. В висках стучало. Я помнила, как впервые почувствовала эту силу – теплую волну, идущую из самого сердца через руки. Это случилось, когда вот так же, напугавшись, что не смогу помочь, гладила ногу кухарки.

– Хорошо, – наконец выдохнула я. – Только… Елена Петровна, вы должны мне пообещать…

– Да чего скажешь, то и обещаю, хозяюшка. Ребятёнок ведь, несмышленый, а всё равно человечек! – Елена протащила парнишку к столу и усадила на стул. Тот уже почти терял сознание, и мне казалось, вот-вот свалится на пол. Но это сейчас было как никогда кстати!

Попыталась ощупать руку, и мальчишка обмяк на стуле.

– Только смотри, если не получится, зови доктора! А если же вдруг смогу… Ни слова! Клянусь, если проговоришься кому, верну тебе ногу в её прежнее положение. Усекла? – я коршуном нависла над присевшей рядом с мальчиком на корточки Еленой.

– Конечно, барышня, говорю же! Ни за что никогда, пусть хоть пытают, да не выдам вас. А и без этого даже. Столько добра вы нам сделали за свой счёт. Почитай, вся деревня живёт – как сыр в масле катается! Там у меня и дети, и сестра, и родители – слава Богу да вам, живёхоньки и здоровы!

Я запомнила про эту сырную деревню и решила побольше о ней знать. Неужто Вера и там практиковалась? Нет, не похоже, ведь Елена удивлена была, когда нога перестала болеть. Но это потом.

Заставив кухарку отвернуться, расстегнула пуговички на манжетах, закатала рукава. Сердце снова сжалось от вида стянутой кожи на запястьях. Собралась, закрыла глаза и подумала о том, что мальчику нужно помочь.

То самое тепло начало в этот раз формироваться в голове. На секунду даже показалось, что это больше может быть инсультом, чем магией.

Но потом, минуя сердце, тепло опустилось к моим ногам и, будто подсобрав в каждой конечности еще силы, направилось в руки.

Жгло их неимоверно. Я вспомнила, как было с ногой кухарки. Там жгло буквально несколько секунд. Сейчас же было ощущение, что руки мои погружаются в раскаленное масло.

Но в это самое время ладони мои крутили и вертели сустав на тощей руке, а потом боль резко ушла. Крупные бисерины пота катились по моему лицу.

Глава 12

– И что тут за Содом с утра пораньше? – раздался от двери властный голос Марфы.

Я с облегчением выдохнула: никогда ещё не была так рада появлению строгой экономки. Слабость внутри меня будто занимала всё больше и больше места: вот уже я не могла поднять руки, а через пару секунд ноги стали ватными. Хоть ещё держалась на них, но вот-вот должна была грохнуться.

Но самым ощутимым был холод в районе солнечного сплетения и страшный, нечеловеческий какой-то голод.

Марфа окинула комнату цепким взглядом и, видимо, заметила, что в моем лице нет и кровинки. Потом глянула на Елену, мнущую передник, а затем и на мальчика, уже приходящего в себя после обморока.

–Ты что же это, Елена, барышню по пустякам тревожишь? А ну марш на кухню! Чтоб через час обед был готов – да такой, чтоб ложка в каше стояла. И холодец вчерашний неси, и сметану! – Марфа грозно сдвинула брови, и кухарка, всхлипнув что-то вроде “простите, виновата", выскользнула за дверь.

Потом экономка подбежала к мальчику, достала из кармана передника пузырёк и сунула под нос:

– А ну-ка, голубчик, нюхни, – тон её сменился на тёплый и заботливый.

Петька дёрнулся, замотал головой, прочихался. Удивлённо поглядел на нас, потом на свою руку, пошевелил пальцами.

– Тётенька Марфа… а рука-то… и не болит совсем! – он даже брови свёл, да так, будто вспоминал: на самом ли деле несколько минут назад орал здесь во всю глотку.

– А чего ей болеть? Небось, с яблони падать – не мешки таскать. Вот возьму розги, да всыплю, чтоб неповадно было по деревьям лазить, – поняв, что с мальцом всё уже в порядке, голос экономки сменился на приказной, строгий. Но я заметила, как в глазах её мелькали тёплые искорки.

Она между делом поглядывала на меня, будто оценивала моё состояние. Я держалась, притворяясь, что всё хорошо.

– Ступай на конюшню, отцу помогай. Руку я тебе вправила, – кое-как сказала я, понимая, что свет выкатывается из глаз.

Когда за мальчишкой закрылась дверь, Марфа повернулась ко мне, схватила под руки и потащила к кровати.

– А вы, барышня, приляг… – больше я ничего не слышала. Мир вокруг крутанулся и погас.

Очнулась я от запаха нашатыря и крепкого бульона. Марфа поддерживала мою голову, подносила к губам кружку.

– Пей давай, Верочка, пей. Бульон куриный, наваристый. Вот так, глоточек за глоточком. А как выпьешь, так мы за кашу примемся. С маслом, наваристая! – голос Марфы, приговаривающий у меня под ухом, успокаивал, но голод пожирал меня.

Мне кажется, я никогда раньше не чувствовала ничего подобного. Сколько я не ела? Дня три? Нет, точно больше! Неужели снова провалялась без сознания?

Как только руки мои перестали дрожать, и я смогла сама держать кружку, Марфа устроилась рядом на низкой скамеечке. Её обычно строгое лицо смягчилось:

– Вижу, дар у тебя открылся. Сильный дар. Да только молодая ты ещё, неопытна. Помнишь о нём? – внимательно всматриваясь в мое лицо, она боялась пропустить любую эмоцию.

– Нет, и этого не помню, – я тоже смотрела на нее внимательно, и мне показалось Марфа даже обрадовалась моему ответу.

– Это как росток весенний: чуть окрепнет, а ты уж на нём плоды видеть хочешь, – Марфа покачала головой. – Нельзя так. Погубишь себя.