Восьмерки - Миллер Джоанна

–Это все немного в духе Ф. Т. Барнума [18], правда?– говорит Отто, откуда-то возникшая рядом и внимательно разглядывающая фотографию.– Знаете что? Мы тоже должны сделать такое фото. Портрет «восьмерок», отправляющихся на первую лекцию. У меня в комнате есть «Брауни» [19]. Что скажете?

– Отличная идея, – отзывается Беатрис.

По дороге из колледжа они заходят в сад, чтобы сфотографироваться. На цветочных клумбах, уже переживших свои лучшие дни, торчат увядшие стебли, пожелтевшие дубовые листья устилают лужайку.

– Встаньте вон там, – говорит Отто остальным. Она очень довольна своим фотоаппаратом, Kodak Brownie № 2 Autographic, – еще одним прощальным подарком Герти. Последняя модель в корпусе, обтянутом черной кожей, с посеребренными деталями и позолоченной окантовкой, к тому же идеального размера – умещается в корзину велосипеда.

Отто устанавливает «Брауни» на садовые солнечные часы и смотрит в видоискатель. Сговорившись с проходящей мимо служительницей, что та нажмет на спуск, она щелкает задвижкой сбоку, и объектив выдвигается вперед на прямоугольниках сложенного гармошкой холста, напоминая часы с кукушкой. Отто подкручивает серебряное кольцо со стрелочками вокруг диафрагмы, выбирает «облачно» и «среднее расстояние», а затем подбегает и встает возле Марианны.

– Улыбочку! – Она подталкивает подруг локтями. – Марианна, к вам тоже относится.

Отто упирает руку в бедро, приподнимает брови на полдюйма и чуть склоняет голову набок. Марианна, стоящая за ее левым плечом, неловко стискивает ладони. От нее пахнет мылом и кофе. Слева от Марианны – Дора, неправдоподобно цветущая, с темными ресницами и безупречной кожей; она замерла, сцепив руки за спиной. С другого края – Беатрис: волосы в беспорядке, пояс врезался в талию, а жакет никак не хочет сходиться на бедрах. Она похожа на веселую кухарку из детской сказки. Еще пару недель назад Отто и представить себя не могла в такой странной компании, но это неожиданное соседство начитает ей нравиться все больше.

Раздается щелчок: затвор спущен. Отто снова подходит к фотоаппарату, открывает заднюю крышку и, как показывала ей сестра, пишет иглой на красной бумаге дату: 11 октября 1920 года.

– Вы собираетесь вступать в какие-нибудь клубы? – спрашивает Дора, когда они берут свои сумки и идут к выходу. – Я непременно буду играть в хоккей и теннис, а вот насчет лакросса еще не решила.

– Я думаю о хоре Баха, – говорит Марианна.

– Хм, хор Баха…

Отто прикуривает сигарету и бросает спичку в кашпо с фиолетовыми цикламенами.

– Он смешанный, – добавляет Марианна. – Один из немногих смешанных клубов.

– Даже если так, я не вижу себя в хоре, дорогая, а вы? – Отто указывает на велосипедные стойки вдоль стены. – Кстати, мы должны приучить вас с Беатрис ездить на велосипеде. Ненавижу ходить пешком – почти так же, как ездить на омнибусах.

– Я каталась на папином велосипеде, – говорит Марианна, – но это было давно. Мисс Журден сказала, что я могу взять велосипед в колледже.

– А мой прибудет на следующей неделе, – добавляет Беатрис.

Отто зевает.

– Можно пойти в парк потренироваться. Устроим пикник.

– Хорошая мысль, – поддерживает Дора. – В последнее время я чувствую, что засиделась в четырех стенах. Дома я почти каждый вечер играла в теннис.

– Мама считает, что мне нужно заняться спортом, – с сомнением в голосе произносит Беатрис. – Говорит, это всегда идет на пользу.

– В этом году женщины завоевали пятую часть всех медалей на Олимпийских играх, – сообщает Дора. – Большинство из них – в теннисе. Рекомендую.

– Думаю, для начала я вступлю в «Войну и мир» и в Дискуссионный клуб, – говорит Беатрис. – Хотя, как я слышала, клуб любителей эссе тоже неплох.

Отто насмешливо фыркает:

– Я вообще-то не любительница клубов. Разве что этот клуб находится в Лондоне и нарушает сухой закон. – Она протягивает фотоаппарат Доре. – Но раз уж вы выступаете за активный образ жизни, не хотите ли прогуляться в корпус?

Дора закатывает глаза, затем кивает и бежит в сторону восьмого коридора. Отто кричит ей вслед:

– Встретимся на выходе!

«Превосходная все-таки осанка у Доры», – думает она и тоже распрямляет плечи.

У главных ворот их обгоняют две третьекурсницы. Они однояйцевые близнецы – болезненно худые, как вешалки для шляп, с одинаковыми римскими носами. На обеих под университетскими мантиями надеты плащи, и одна катит перед собой обшарпанный черный мотоцикл.

– Я слышала о них, – шепчет Беатрис. – Во время войны они работали посыльными в Лондоне.

– Ой, вот бы мне такой, – говорит Отто. – Гораздо быстрее, чем крутить педали.

Одна из близнецов прислоняет машину к дереву и застегивает шлем сначала на себе, а потом на сестре. Первокурсницы завороженно наблюдают, как девушки приподнимают юбки, под которыми оказываются одинаковые гетры и ботинки, и по очереди устраиваются на сиденье.

Затем та, что сидит на водительском месте, наклоняется вперед и берется за руль. Ее сестра тоже подается вперед, и фигуры становятся параллельными – обе под углом сорок пять градусов.

– Как замечательно, что они могут никогда не разлучаться, – говорит Марианна, когда мотоцикл уносится по дороге, выкашливая клубы дыма, пахнущего железом.

– А я как раз за этим сюда и приехала, – говорит Отто, раздувая ноздри. – Чтобы убраться подальше от своих сестер.

Первая лекция в году, посвященная Бодлианской библиотеке, проходит в обеденном зале Эксетерского колледжа.

– Вход для женщин здесь. – Привратник ведет их к той из двух дубовых дверей, что расположена дальше, и показывает на один из длинных узких столов, за которым они все должны усесться.

Тяжелые скамьи не рассчитаны на то, чтобы на них сидели в юбках, так что даже Доре не удается сохранить элегантность, усаживаясь на свое место. Липкие темные сиденья усеяны крошками от чьего-то завтрака и каплями пролитого молока. Отто рада уже тому, что лекции теперь проходят без сопровождающих, однако вчера за ужином им не раз напомнили о запрете разговаривать со студентами мужского пола до или после занятий. Нельзя же отвлекать молодых людей от учебы!

Студенты-мужчины тянутся друг за другом в первую дверь. Некоторые, заметив девушек, краснеют, поправляют воротнички, нервно приглаживают волосы. Другие подталкивают соседей локтями и перешептываются. Отто сразу отличает недавно демобилизованных – по глубоким морщинам на лицах. Те, кто помоложе, – вероятно, только что из Итона, Чартерхауса или Регби, – мало что знают о тех кошмарах, которые мучают их старших соучеников. Отто замечает среди ветеранов знакомое лицо: кажется, это друг Герти или их средней сестры Виты. Рыжеволосый парень сидит в конце центрального ряда, лицом к девушкам. Словно услышав мысли Отто, он поднимает голову от тетради и встречается с Отто взглядом, но та и теперь не может понять. Она пытается вспомнить, где же они встречались раньше, и эта мысль не дает ей покоя. Отто терпеть не может, когда что-то ускользает из-под ее контроля.

Она знает, что выглядит нелепо в своем студенческом наряде. Что за гений додумался надеть на девушек шапочки, какие носили студенты четыреста лет назад? Они ужасно колючие. Отто уже пробовала натягивать свою на уши и сдвигать на затылок, но ничего не помогает. Удивительно, но Марианна, длинношеяя, как гусыня, выглядит так, словно родилась в этой шапочке. За последние дни Марианна успела проявить и отзывчивость, и сдержанное чувство юмора, и такое сочетание кажется Отто неожиданно привлекательным, однако сегодня у Марианны вновь озабоченный вид, а руки она стискивает так, что белеющие костяшки пальцев напоминают жемчужины.

– Это всего лишь беседа, мы же не идем ко дну вместе с «Титаником», – шепчет Отто ей на ухо.

Марианна поворачивается к ней: