Восьмерки - Миллер Джоанна

– Давайте пойдем в мою комнату, – предлагает Отто, когда они доходят до восьмого коридора. – У меня есть имбирное печенье и граммофон.

Комната Отто так завалена всякой всячиной, что кажется вдвое меньше остальных. Марианна до сих пор и не подозревала, что у человека может быть столько красивых вещей. Свернутые в трубку коврики, перевязанные бечевкой, горки вышитых подушек, картины маслом, составленные у стены. Стопки журналов и грампластинок, баночка с ароматическими палочками, детские счеты, хрустальная пепельница, растение в горшке, раскинувшее в разные стороны гигантские руки-листья.

– Вы печатаете на машинке? – спрашивает Беатрис.

– Боже мой, ну конечно! У кого в наши дни есть время на что-то еще? Хотя где сейчас эта чертова машинка – ума не приложу, – говорит Отто, энергичными движениями заводя граммофон. – А не скажете ли вы нам, Спаркс, что такое ФПЭ?

– Это значит «философия, политика и экономика». Изучение структуры и принципов современного общества. И еще мы будем учить языки: французский, немецкий и итальянский. Идея состоит в том, чтобы подготовить людей, способных преуспеть на государственной службе, в бизнесе, в общественной жизни и так далее.

– Похоже, это ужасно тяжелый труд, – говорит Отто. – Но очень благородный.

Марианна не может удержаться от вопроса:

– Вы там единственная женщина?

– Нас три: еще две студентки – из Леди-Маргарет-холла и из Сомервиля, – отвечает Беатрис. – А через год-другой и новые примкнут.

– Наверняка, – кивает Отто и протягивает ей стопку грампластинок. – Выбирайте.

– Какой красивый оттенок синего, – замечает Дора, поглаживая шелковый шарфик, лежащий на диване.

Марианна старается не разглядывать Дору в упор, но это трудно. Дора, с ее печальными темными глазами и маленьким розовым ртом, вполне могла бы стать музой прерафаэлитов – подобно Джейн Моррис или Фанни Корнфорт [15].

Отто берет шарф и бросает его Доре.

– Это старье? Возьмите себе, у меня таких целая дюжина.

– Спасибо, но я не могу. – Дора краснеет и аккуратно вешает шарфик на спинку дивана. – У вас такое интересное имя. Я никогда не встречала девушек по имени Отто.

Отто пожимает плечами.

– Мама его ненавидит, называет меня только Оттолайн – наверное, поэтому мне и нравится «Отто». – Она смеется, а затем затягивается так глубоко, что половина сигареты сразу превращается в пепел и падает на пол.

Марианна сдерживает порыв кинуться и поднять, а Отто небрежно отбрасывает пепел ногой в сторону камина.

– А во время войны из-за этого не было неприятностей? – спрашивает Беатрис, протягивая Отто грампластинку. – Имя-то вроде как немецкое.

– Ох, мне сто раз говорили, чтобы я его сменила, что такое имя может быть только у поклонницы гуннов и изменницы. Но я никого не слушала. Знаете, ведь Отто значит «удача в бою». Отец всегда хотел мальчика, а я у него младшая, вот ко мне и приклеилось такое прозвище. Он называл меня маленьким Бисмарком, потому что я умела обернуть любую ситуацию к собственной выгоде. Этим искусством я обязана тому, что росла одной из четырех сестер.

– Четырех? Боже ты мой! А я единственный ребенок, и Марианна тоже, – говорит Беатрис. – Правда ведь?

Марианна кивает.

– Конечно, самое прекрасное в имени Отто – это его симметрия, – улыбается Отто. – Если писать прописными буквами.

– К тому же это палиндром, – добавляет Беатрис.

–А вы заметили, что все наши полные имена состоят из восьми букв?– спрашивает Отто.– Теодора, Марианна, Беатрис и Оттолайн [16]. И коридор у нас восьмой. По-моему, это очень хороший знак. Имбирного печенья кто-нибудь хочет?

Беатрис берет два.

– Так вы разбираетесь в нумерологии?

– Я не занимаюсь подсчетом букв, если вы об этом, но я и правда питаю слабость к числу восемь. Дома говорят, что я на нем помешалась. В Китае это счастливое число, потому что на китайском «восемь» звучит так же, как «богатство». А вот четверка считается несчастливой.

– К компании присутствующих это не относится, – вставляет Дора, и все смеются.

– Почему вы собираетесь уезжать домой на выходные, Марианна? – меняет тему Беатрис. – Я слышала, как вы говорили это Доре за ужином.

Все взгляды устремляются на Марианну, и щеки у нее вспыхивают.

– Только раз в две недели. Отец у меня нездоров, – поясняет она. – Мне разрешили ездить к нему, если я не буду отставать в учебе. Это недалеко, на поезде совсем быстро.

– Обидно. Вы ведь будете пропускать все развлечения по выходным, – говорит Дора. – По пятницам и субботам здесь все ходят в театр или на концерты.

– А как же учеба? – спрашивает Беатрис.

Марианна слышала, что ложь звучит убедительнее всего, когда опирается на правду.

– Можно и дома в субботу позаниматься, и в поезде что-то почитать, – говорит она. – Мой отец – приходской священник, и ему нужна моя помощь с воскресными службами. Сейчас у нас нет служки.

– Значит, вы будете уезжать во вторую, четвертую и шестую недели? – уточняет Отто.

– Да.

– Что ж, это уже что-то, – кивает Отто. – Не люблю нечетные числа. Помолитесь там за меня. Мне нужна любая помощь.

Больше девушки ни о чем не расспрашивают Марианну, но она понимает, что ее планы вызвали недоумение. Неизвестно, сможет ли она учиться в таком режиме. Брать учебники с собой нет смысла: дома ведь у нее все равно не будет ни одной свободной минутки.

И, думая об этом, она понимает, что уже дала себе разрешение остаться здесь. По рукам и ногам разливается удивительное тепло. Другие девушки улыбаются и болтают между собой. Марианна наклоняется и берет с тарелки печенье.

Да, возможно, из ее плана что-то и выйдет.

Да, она останется.

Отто тем временем рассказывает:

– Мисс Ламб остановила меня после ужина и предупредила, что мисс Журден не терпит коротких стрижек. В прошлом году она заставила одну девушку отрастить волосы.

– Боже мой, – охает Дора. – А если она и вас попросит отрастить?

– Ну, этого я не боюсь, – отвечает Отто. – Удача в бою, помните? Но вы видели эту нелепицу?

Она берет со стола «Университетские правила для студенток» и взмахивает ими. Экземпляр этих правил лежит у каждой из них в ящичке для бумаг.

– Если не считать запрета на алкоголь в колледже – это, как я понимаю, личное распоряжение мисс Журден, так что прокторы тут ни при чем, – то мне больше всего нравится вот это. – Отто начинает высокопарным тоном зачитывать из списка: – «Она не имеет права без разрешения выходить в город после ужина и должна возвращаться к одиннадцати часам вечера, сообщая о своем появлении». – Она бросает документ Марианне на колени. – Я взрослый человек, в конце концов. Я живу в Лондоне. Часто я в одиннадцать только из дома выхожу. Похоже, самая дерзкая идея для безумной ночи тут – вечеринка с какао при свечах.

– Боже, а длинный-то какой, – говорит Марианна, просматривая список. – Я еще не читала.

– В общем, – подытоживает Дора, – если мы захотим хоть немного развлечься, придется сначала получить разрешение директора и заплатить сопровождающей. Без их ведома нам нельзя никуда ходить и даже разговаривать с мужчинами после лекций. Ужасные строгости.

– Мама говорит, что за всем этим стоит новый ректор, Фарнелл, – замечает Беатрис. – Он называет такой подход «равенство с разделением». Это сделает из Оксфорда посмешище.

– Хуже, чем в школе, – соглашается Дора. – А я школу окончила два года назад.

– А я и вовсе не ходила в школу, – говорит Беатрис. – У меня были репетиторы.

– Ну, тогда для вас это станет в некотором роде шоком, – смеется Дора.

– Не совсем. Я привыкла к большому женскому обществу, но о школе в детстве мечтала.

– А я в детстве мечтала с ней расстаться, – фыркает Отто. – А вы, Марианна?

– Я ходила в деревенскую школу, а потом отец сам меня учил, – говорит Марианна. – Но меня с раннего детства отпускали свободно гулять по всему приходу.