Спасенная Ледяным Владыкой. Моя вторая жизнь (СИ) - Вилкс Энни

Я не могла понять, почему Аринелла не боится стоять к нему так близко. И как не боится вот так — просто, пусть и робко, — трогать за рукав.

— Директор, пожалуйста, не давите на нее. Она же переживает это впервые. Я не подумала, что не стоило говорить, простите.

А вот почему лебезила — это я понимала. Мне самой хотелось пригнуться, склонить голову, не смотреть, даже дыхание затаить, словно меня и нет, лишь бы не привлекать его внимание.

Но мало ли что мне хотелось. Мало ли, как дрожал живот, когда я собиралась ему возразить, и что я изо всех сил подогнула пальцы ног, прогоняя эту робость и еще какое-то чувство, поднимавшееся внутри каждый раз, когда этот человек обращался ко мне, и слишком смутное и даже постыдное, чтобы дать ему название.

И все равно теперь я ощущала себя иначе, совсем не как в лесу. И я, Теа Енкхтаиван, даже закованная в спинель, не стала бы делать вид, будто не услышала смеха после упоминания смерти Ракро Енкхтаивана.

— Мой отец… — начала я, но глава перебил меня:

— Ракро умер семьдесят шесть лет назад.

Я сжала зубы.

— Он служил Приюту и вам, — проговорила я, но не успела обвинить, как Син вновь не стал дожидаться, пока я договорю:

— Да. Я был опечален его смертью, — неожиданно признал глава. Сейчас он глядел на меня… как-то иначе, не как вчера. И после этих простых, пропитанных уважением слов ярость схлынула, и, лишившись ее спасительного полога, я внезапно почувствовала себя совершенно голой под его взглядом. И даже прижала к груди одеяло, таким сильным оказалось это ощущение. А Син продолжил: — И посетил его похороны в Нор-Хуре. В отличие от тебя. Спасибо, Аринелла. Оставь нас.

— Я… — Женщина обернулась, и мне показалось, что у нее странное выражение лица, но я не могла отвести взгляда от темно-синих, сейчас почему-то казавшихся почти черными глаз главы. — Это же все равно она, директор, — неуверенно промямлила она. — Был суд…

Глава чуть наклонил голову, разрывая наш контакт и переводя взор на Аринеллу, и та сразу же склонила рыже-сизую макушку, а потом спешно выпорхнула из лазарета, оставляя нас с Сином наедине.

Он неторопливо подошел к кровати, на которой застыла я, и с каждым его шагом лазарет словно немного менял очертания, сужаясь вокруг его силуэта. Поняв, что машинально слежу за ним, я опустила подбородок на колени и уставилась перед собой.

— Вы обвиняете меня?

Голос все-таки дрогнул. Я была почти уверена, что Син лжет — не пропустила бы я похорон отца! — и вдруг все же засомневалась. А вдруг та, другая, незнакомая я и правда вела себя иначе?

— Я — обвиняю? Ты меня ни с кем не перепутала? — усмехнулся глава.

И вдруг мне стало совершенно ясно: все те прегрешения, что мне приписывают ошибочно или нет, Син и за проступки-то не считает! Рядом с ним они столь мелки, что почти смешны.

Это предположение оказалось столь странным, что я на миг забыла даже о похоронах отца.

— Вам же все равно, есть ли правда в их словах? — выдохнула я пораженно. — Совершала ли я все это?

— Двадцать пять лет, — задумчиво протянул Син, становясь к кровати еще ближе. — Выглядишь слишком хрупкой, и это даже красиво. Юное тело, рыдаешь, как и положено хорошей дочери. Посмотри на меня, — коротко приказал он, и я послушно вновь задрала голову, чуть не выворачивая шею. Он едва заметно улыбался, но по лицу сложно было что-то прочитать. — Раз ты действительно считаешь себя двадцатипятилетней, то вряд ли смиришься с тем, какой стала, повзрослев. Ты права, этика волнует меня мало. Но я могу тебя обвинить — и наказать. — Тут в его глазах промелькнула тень, от которой мне почему-то стало и жутко, и горячо, и неловко. Он же спокойно продолжил: — А затем дать прожить новую жизнь. Но тебе придется вести себя правильно, Теа.

И мне вдруг почудилось, что когда-то мы уже вели подобный разговор. Вот только о чем тогда шла речь, вспомнить я не могла.

— Вели, — спокойно подтвердил Син, и когда я поняла, что это означает, мне показалось, будто я падаю. — Помнишь потому, что помню я. Тогда ты пришла ко мне и плакала, что поддалась гневу и отказалась лечить умирающего от проказы насильника. В тот же день мое решение повлекло за собой гибель небольшого плавучего города, и твое самоистязание показалось мне скорее умильным, чем смешным. И я тебя наказал, — усмехнулся он снова, и у меня по спине пошли мурашки от двусмысленности его слов и яркости возникшего в моем воображении образа. — И так тоже. И да, твои мысли для меня открыты.

Мгновение я осознавала. А затем судорожно вцепилась в первую попавшуюся мысль, совсем пустую, бессмысленную: что-то о глубокой складке на его вороте, потом — о том, как солнечное пятно дрожит на стене. Только бы не дать ему увидеть остальное — что именно я только что представила.

Губы Сина едва заметно дрогнули:

— Поздно, — сказал он просто. И продолжил, как ни в чем не бывало: — И ты до сих пор, вероятно, можешь меня чувствовать. Между нами по-прежнему нерушимая, хоть и не развернувшаяся связь. Самый зачаток. Я не дам ему развиться, но он сказывается на нас.

И вот это выбило у меня почву из-под ног куда сильнее, чем смущение.

Связь. Свет всемогущий. Если он имеет в виду эр-лливи… Других связей я не знала. Только родственные и кровные узы, но какие же мы родственники? Вот только нельзя взять под контроль истинную связь. Нельзя обуздать то, что сильнее человеческой воли! Кем же нужно быть, чтобы проворачивать такое⁈

— Это правда, мы знакомы, — как-то совсем глупо пробормотала я.

— Ты же предпочла запомнить наш разрыв, — заметил Син холодно. — Ты и в двадцать пять не была дурочкой, Теа. Между нами — бутон эр-лливи, а значит, тебя можно использовать, чтобы добраться до меня. Раньше об этом не знал никто, даже ты. Как думаешь, зачем я сказал тебе это сейчас? Не разочаровывай меня.

— Чтобы показать… — Я сглотнула. Мысли шевелились неповоротливо. — Я умру, если откажусь повиноваться, да? Или вы меня запрете? Но как вы могли меня бросить, если… — Я не смогла сказать, что истинная связь обычно подразумевает глубокую, настоящую любовь. — Я… простите, я правда не понимаю! Если мы связаны, почему вы так жестоки со мной? Я причинила вам какой-то вред?

Син возвышался надо мной, как исполин. Его светлые волосы, собранные в гладкий высокий пучок, поблескивали, как жидкое серебро. Он разочарованно качнул головой и наклонился, и мне вдруг почудилось, что в лазарете стало темнее, словно тень закрыла солнце — а на самом деле, это его лицо оказалось так близко к моему, что я почти перестала различать что-либо еще.

— Нет. Ты бы не сумела.

И мое сердце, кажется, перестало биться в тот миг, когда он оперся на спинку кровати и навис надо мной, продолжая смотреть мне в глаза, но не касаясь… слава всем древним богам, не касаясь! — ведь стоило ему только захотеть, и сама мысль о сопротивлении показалась бы мне нелепой.

Подумала — и ужаснулась.

Как я могла считать его светлым? Как могла любить этого страшного человека? Как я могу быть связана с ним⁈ Я, светлая целительница из древнего лекарского рода⁈

— На мне артефакт, скрывающий внешность и силу, — вновь ответил глава на мой невысказанный вопрос. — Однажды ночью ты видела меня без него, и с тех пор он не действует на тебя. Полагаю, ты влюбилась задолго до того, как это произошло, так что это ничего не изменило.

— Тогда почему? — повторила я. — Если я что и сделала, то не помню, клянусь вам. И я никому не скажу о эр-лливи. И об амулете. Если я навязывалась, когда была влюблена в вас, теперь не стану. А если совершила преступления, о которых говорят, то я готова за них ответить. Только умоляю…

— Что?

Его губы почти коснулись моих.

— Не привязывайте меня к себе, — взмолилась я. — Раз вы можете ее контролировать, можете и порвать? Или хотя бы не дать ей… Иначе мы бы уже сошли с ума от боли, так долго находясь поодаль? Вы ведь нашли способ. И ведь вам явно не нужен балласт, верно?

— Тебе очень повезло, Теара, — неожиданно улыбнулся глава Син, и от меня не укрылось, что он впервые обратился ко мне по полному имени. — Я следил за тобой с момента твоего пробуждения, и я тебе верю. Ты снова светлая, убеждена, что не любишь меня, даже мила в своем идеализме — и по-прежнему неглупа. Так что теперь у тебя появился шанс выжить. Если будешь хорошо себя вести.