Эльфийский маскарад (СИ) - Лисицин Евгений

На кухне уже шумел чайник. Ная сидела на подоконнике, подтянув колени, и смотрела на снег. Когда я вошёл, обернулась с таким довольным видом, будто только меня и ждала.

— Ну, как тебе утро? — спросила она с хитрецой.

— Подозрительно доброе. — Я пошевелил плечами. Ничего не болело. — Странно, почему после охоты я не превратился в ходячий труп?

— Потому что ночью, пока ты спал, я поделилась своей силой. — Она соскользнула с подоконника и налила мне чаю. Такое само по себе уже можно считать событием недели. — Твои три часа сна сошли за девять. Защитник, который засыпает на ходу, — это не защитник, а закуска.

— А тебе самой хватит? Ты же ночью еле держалась, — напомнил я.

— Хватит, монеты помогли. Но не привыкай, Александр. Я делюсь с тобой тем, что нужно мне самой. После охоты ещё могу, а в остальные дни тебе в помощь крепкий чай и сила воли.

— То есть мне теперь выгодно охотиться, чтобы высыпаться? — Я отхлебнул из кружки и оценил изящество расставленной ловушки. — Слушай, а ты неплохо придумала эту… мотивацию.

— Быстро учусь, — скромно согласилась она. — Да, и вот ещё что. В ларце сказали, надвигается циклон. Не знаю, кто такой циклон, но по голосу вестника поняла, существо серьёзное.

— Циклон — это погода, ну, там снег, ветер…

— Снег и ветер, — повторила она с уважением. — У вас даже погоде дают имена? Мудро. Имя — это власть, названное подчиняется. Но всё равно возьми зонт.

Я решил не спрашивать, кому в таком случае подчиняюсь я, названный Александром.

Одеваться пришлось по остаточному принципу. Куртку после ночи с грызнем можно было носить только на охоту, и на работу я достал старую осеннюю ветровку. От ноября она защищала примерно как липовая справка о вакцинации от гриппа. Пока застёгивался, мысленно составил список: нормальная куртка, ботинки с хорошими протекторами вместо этих лыж, перчатки, термобельё. Если уж вести ночную жизнь, то с комфортом.

Список тянул на приличную сумму. Ещё недавно я собирался до весны вообще обойтись без крупных покупок.

Сосед стоял у мусорки без пакета и, похоже, поджидал именно меня. Обычно я встречал его здесь только с мусором.

Выглядел он как всегда — обычный двухметровый орк на пенсии. Старый пуховик нараспашку поверх тельняшки (мороз для Петровича проходил по разряду «свежо»), треники с лампасами, ботинки последнего в мире размера, зелёная кожа, клыки из-под нижней губы и вязаная шапочка, натянутая на самые уши. Людям его личина показывала кряжистого мужика-работягу и, в сущности, почти не врала.

— Здоров, сосед. — Голос звучал тоже обычно, гулко, как в бочку, а вот взгляд жёлтых глаз задержался на мне на пару секунд дольше, чем положено по соседскому тарифу. — Слышь, чего спрошу. Ты ночью ничего не слыхал? В гаражах вроде псина бесилась, выла, под утро всё стихло.

Для таких случаев у меня имелось проверенное офисное правило. Не знаешь, что ответить, — говори правду. Не обязательно же всю.

— Спал как убитый, — выдал я как на духу. — А что, опять собачьи свадьбы? Осень же вроде закончилась раньше положенного.

Говорить с орком о собаках оказалось на удивление легко. Правда, я всё думал о том, кем он был в ином мире. Воином? Кузнецом? Может, у себя на родине он стены кулаками проламывал. А здесь прижился в обычной панельке, выносил мусор и беспокоился о дворовом псе. Сколько таких Петровичей перебралось в наш мир?

— Да не. — Петрович нахмурился, пропустив мою шутку мимо ушей. — Рыжий пропал, голубятник который. Мужики вечером видели его у гаражей, а с утра ищут, нет нигде.

— Жалко, хороший пёс. — Я и сам к нему привык. Сосед будто ждал этих слов и немного успокоился. — Может, ещё найдётся.

— Хороший, — согласился он без особой надежды, помялся и повернул к подъезду. — Ладно, бывай. Подруге привет.

Я остался у мусорки, глядя ему вслед. Пропал дворовый пёс, обычное дело, если не знать про грань. Но Петрович-то знает. Меня уже расспросил, теперь поинтересуется у других, и те заодно припомнят ночной вой. Так и до кого-нибудь повыше слухи дойдут.

К остановке я шёл уже без прежнего испуга. На прохожих поглядывал вскользь, стараясь не задерживать взгляд на чужих ушах. Замечаний с меня уже хватило. У перекрёстка работали знакомые зелёные коротышки, меняли бордюр. Старший, самый ушастый, распекал молодого так, что я едва не улыбнулся. Обычный прораб, только чуть присвистывает. Гоблины с изнанки клали нам асфальт. Интересно, по гоблинским меркам это хорошая работа или дно? Зарплата в рублях, а за личину плати монетами. На жизнь-то много остаётся?

В трамвае чешуйчатая мамаша везла в сад пацанёнка лет пяти. Для остальных пассажиров он был обычным сопливым малышом в шапке с помпоном. У пацанёнка тоже личина, всего-то пять лет, а уже с маской и со счётчиком. Кто платит за детскую? Родители, конечно. Выходит, каждый чешуйчатый ребёнок — это вторая коммуналка. Весёлые, наверное, у них семейные бюджеты. Тут я спохватился, что считаю чужие деньги, и хмыкнул. Восьмой год считаю, никак не отучусь.

А через проход сидел сухонький дед с портфелем на коленях, борода до третьей пуговицы, брови как две снежные ветки. Такому и личина не помогала — вылитый гном, кем он и являлся.

Кого я ни разу не видел ни в трамвае, ни в очередях, так это эльфов. Высокие и слишком красивые общественным транспортом, надо полагать, не пользовались, их место — чёрные седаны с тонировкой и тот берег с соснами. Ну и кабинеты со стеклянными стенами, само собой.

Кондукторша, та самая, с кошачьими зрачками, оторвала мне билет, не взглянув. Я для неё выглядел как простой пассажир, и это, если вдуматься, лучший комплимент моей выдержке.

Ная предупреждала, что не каждый встречный — человек. Я ехал в трамвае и скользил взглядом по лицам. В пятницу я от этих лиц бежал по улице, а теперь разглядывал их с чем-то вроде уважения. Тысячи людей… Ой, нет, не людей, тысячи душ каждый месяц платили за право стоять в этой давке, мёрзнуть на остановках и орать на молодых оболтусов в оранжевых жилетках. На мой взгляд, так себе приз, но они держались за него зубами и клыками.

В офисе понедельник шёл своим чередом, то есть Витёк страдал.

— Нет, ты видел такое⁈ — Он потряс перед моим носом пластиковым контейнером с салатом. — Ленка меня с сегодняшнего дня посадила на правильное питание! Ну почему всё плохое всегда начинается с понедельника, а, Тихоня?

— Потому что в пятницу хочется пожить по-человечески, за выходные набираешься сил и в понедельник начинаешь новую жизнь.

— Философ! — Витёк фыркнул и сощурился. — Кстати о пятницах. Ты в последнее время какой-то не такой: не говоришь с нами, светишься весь, пятницу заигнорил. Встретился с кем-то?

— Отчёт у меня, — сказал я. — По остаткам.

— Вот! — Витёк вытащил из ящика стола вилку и торжественно её поднял. — Раньше ты бы от отчёта посерел весь, а сейчас светишься. Точно женился!

После планёрки я засел за остатки, и работа пошла на удивление быстро, хотя закладывал я на неё два тяжёлых дня. Голова была ясная, цифры сходились строка за строкой. К одиннадцати готова была треть, такого у меня не выходило с лета.

— В пятницу с тебя пиво. — Витёк проплыл мимо со своим салатом и ткнул в мою сторону вилкой. — И не начинай даже. Прогулял — проставься, закон. Я, между прочим, календарь веду: отчётов у тебя до Нового года не предвидится, отмазки кончились, Тихоня.

А в полдень меня выдернула к себе Элина Викторовна.

В стеклянном кабинете, как всегда, царил порядок. Начальница сидела у окна и слушала мой доклад. По остаткам идём по графику, к среде закончу. Кивала. Потом задала два вопроса по делу и один не по делу.

— Вы в порядке, Тихонов? — Она помолчала, разглядывая меня. — Выглядите иначе.

— Высыпаться начал, — сказал я. Наполовину даже не соврал. — Режим, всё такое.

— Режим, — повторила она, будто услышала незнакомое слово. Она оглядела меня с головы до ног, на секунду задержав взгляд на левом рукаве. Под рубашкой там пряталась тонкая розовая полоска шрама. Увидеть её было невозможно. — Похвально. Идите работайте, Тихонов, и… берегите себя. Хорошие исполнители — редкость.