Будденброки. Упадок одной семьи - Манн Томас

– Фантазии, Жан! Вздор! Упрямый мальчишка…

Настала пауза; последняя свеча клонилась всё ниже и ниже.

– Что ты делаешь, Жан? – осведомился Иоганн Будденброк. – Я тебя более не вижу.

– Я считаю, – сухо отозвался консул.

Пламя внезапно взметнулось, и в его свете стало видно, как он выпрямился и – очами холодными и внимательными, какими за весь этот долгий день они ещё не бывали, – вперил взор прямо в пляшущий огонь.

– С одной стороны: вы выплачиваете Готхольду 33 335 марок, а франкфуртской родне – 15 000; итого 48 335. С другой же стороны: вы даёте франкфуртским лишь 25 000, что оборачивается для фирмы выгодой в 23 335. Но и это не всё.

– Допустим, вы выплачиваете Готхольду возмещение за долю в доме – в таком случае принцип будет нарушен: выйдет, что в своё время он не был окончательно рассчитан; и тогда после вашей кончины он сможет заявить притязания на столь же крупное наследство, как сестра и я; а это уже грозит фирме потерей сотен тысяч, с чем она не может мириться и с чем я, как будущий единоличный владелец, примириться не в силах…

– Нет, отец! – заключил он, энергичным взмахом руки подкрепляя свои слова и выпрямляясь ещё выше. – Мой совет вам: не уступать!

– Ну вот! Точка! N’en parlons plus! En avant! В постель!

Последний огонёк скрылся под металлическим колпачком. В кромешной тьме они пересекли колонный зал и у лестницы, ведущей на второй этаж, обменялись рукопожатиями.

– Доброй ночи, Жан… Courage, а? Всё это суетные неприятности… До завтрака…

Консул поднялся к себе, а старик, на ощупь держась за перила, спустился на антресоли. И вскоре огромный старый дом, наглухо запертый, погрузился во тьму и безмолвие. Гордыня, упования и опасения покоились в тиши, покуда снаружи, в пустынных улицах, шуршал дождь и осенний ветер заунывно свистел у фронтонов и углов.

Часть вторая

Глава первая

Спустя два с половиной года – к середине апреля – весна явилась раньше, чем когда-либо на памяти старожилов; и в то же самое время произошло событие, от которого старый Иоганн Будденброк готов был пуститься в пляс, а его сына оно привело в самое радостное волнение.

В девять часов утра, в воскресенье, консул сидел в комнате для завтраков у массивного секретера красного дерева, чья выпуклая крышка отъезжала назад благодаря хитроумному механизму. Перед ним покоилась пухлая кожаная папка, набитая бумагами, из которой он извлёк тетрадь в тиснёном переплёте с золотым обрезом и, низко склонившись над ней, писал своей тонкой, мелкой и торопливой рукой – прилежно, не зная отдыха, лишь время от времени окуная гусиное перо в тяжелую бронзовую чернильницу…

Оба окна были распахнуты настежь; из сада, где ласковое солнце уже пробуждало первые почки на кустах сирени и смородины и где в молодой зелени щебетали птицы, тянуло свежим, влажным воздухом. На столе, застеленном белоснежной скатертью, поблёскивал серебряный кофейный прибор, подле которого стоял тонкий фарфор и блюдо со свежими булочками; однако консул, всецело поглощённый своим занятием, не притронулся ни к чему.

Створки двери, ведущей в спальню, были распахнуты, и оттуда доносился голос Иоганна Будденброка-старшего: он вполголоса напевал на старинный, забавный манер:

Он сидел подле маленькой колыбели с нежно-зелёными шёлковыми занавесками – колыбель стояла у высокого ложа консульши под балдахином – и мерно покачивал её одной рукой. Консульша и её супруг ради удобства ухода на время устроились здесь, внизу, тогда как старшее поколение – отец и мадам Антуанетта – по-прежнему занимали верхний этаж.

Консул едва ли удостаивал взглядом соседнюю комнату – столь захватил его труд. Он выводил в тетради строку за строкой, точно вёл неспешную беседу с самим Богом.

«Сегодня, 14 апреля 1838 года, поутру в 6 часов, дорогая супруга моя Елизавета, урождённая Крёгер, с милостивой Божьей помощью благополучно разрешилась от бремени дочерью, коей при святом крещении надлежит получить имя Клара. Воистину, столь милостиво споспешествовал ей Господь, хотя, по свидетельству доктора Грабова, роды наступили несколько преждевременно и вначале не всё сулило благой исход, и Бетси претерпела великие муки. Ах, где же ещё есть такой Бог, как Ты, Господь Саваоф, Ты, приходящий на помощь во всякой беде и опасности и поучающий нас верно распознавать волю Твою, чтобы мы благоговели пред Тобою и пребывали верны заповедям Твоим! Ах, Господи, веди и направляй нас всех, доколе мы странствуем по сей земле…»

Перо бежало дальше – ровно и ловко; порой оно выписывало по-деловому изящный росчерк – и вновь строка за строкой обращалось к небесам. Двумя страницами далее значилось:

«Я обеспечил мою младшую дочь полисом на сто пятьдесят курантных талеров. Веди её, о Господи, путями Твоими и даруй ей чистое сердце, дабы в свой час вошла она в обители вечного мира. Ибо ведаем мы, как трудно всею душой уверовать, что сладчайший, возлюбленный Иисус – мой, ибо земное наше сердце мало и немощно…»

Спустя три страницы консул начертал «Аминь», однако перо его продолжало скользить; оно всё ещё шелестело по листам, повествуя о драгоценном источнике, утоляющем жажду усталого путника, о святых ранах Спасителя, о тесном и широком путях и о великой славе Божьей. Нельзя утаить: после того или иного оборота консул ощущал позыв – полно, пора отложить перо, зайти к супруге или отправиться в контору. Но как же так! Неужто ему столь быстро наскучило собеседование с Создателем? И он вновь покорно следовал благочестивому обыкновению: ещё строку, ещё две – и вот уже исписана целая страница.

Закинув ногу на ногу, он медленно листал тетрадь назад, перечитывая те или иные даты и размышления, запечатлённые его собственной рукой, и вновь с благодарностью проникался сознанием того, как неизменно и во всякой опасности Божья десница благословляла его.

Однажды он переболел оспой столь тяжко, что близкие уже теряли надежду, – и всё же был спасён. В другой раз – он был тогда ещё отроком – он присутствовал при приготовлениях к свадьбе, где по старинному обычаю варили домашнее пиво, для чего у дверей водрузили огромный чан. И вот чан опрокинулся и ударил мальчика днищем – с таким грохотом и силой, что соседи высыпали на улицу, а шестерым мужчинам едва хватило мочи поставить чан на место. Голова его была раздроблена, кровь залила всё тело. Его отнесли в лавку; поскольку в нём ещё теплилась жизнь, поспешили за лекарем и хирургом. Отцу же советовали смириться с волей Божьей, потому что выжить мальчику было невозможно… И что же: Всемогущий благословил лекарства и возвратил ему совершенное здравие! Когда консул вновь пережил в уме это несчастье, он ещё раз взялся за перо и приписал за последним «Аминь»: «Да, Господи, я буду славить Тебя вовеки!»

В другой раз, когда он, будучи совсем молодым человеком, оказался в Бергене, Бог избавил его от великой водной пучины. «Когда мы, – значилось там, – в пору сильного течения, когда прибывают северные суда, принуждены были много трудиться, пробираясь меж яхт, чтобы достичь нашей пристани, случилось так, что я стоял на краю баржи, упёршись ногами в уключины, а спиной – в борт яхты, чтобы подвести баржу ближе; к несчастью моему, ломаются дубовые уключины, и я падаю головой в воду. В первый раз выныриваю – но никого нет подле, чтобы подхватить меня; выныриваю во второй раз – но баржа идёт прямо мне по голове. Людей было в достатке, желавших спасти меня, однако прежде им надлежало оттолкнуть яхту и баржу, чтобы те не раздавили меня; и всё их усердие не помогло бы, если бы в то самое мгновение не лопнул канат на одной из северных яхт: яхту отнесло течением, и по Божьему промыслу у меня появился простор; и хотя в третий раз я поднялся на поверхность лишь волосами, всё же случилось так – потому что из баржи выглядывали люди, кто здесь, кто там, – что один человек, лежавший на носу, ухватил меня за волосы, а я вцепился в его руку. Но он сам не мог удержаться, взывал и ревел так громко, что прочие услышали и тотчас ухватили его за бёдра, удерживая изо всех сил. И я не отпускал руки, хотя он от боли укусил меня за руку, – и так они сумели вытянуть и меня…»