Будденброки. Упадок одной семьи - Манн Томас

Глава вторая

К лету – в мае ли, в июне – Тони Будденброк неизменно перебиралась к деду и бабушке за Бургтор, и делала это с чувством ничем не омрачённой радости.

Жилось там, на приволье, превосходно: в роскошно обставленной вилле с обширными службами, флигелями для прислуги, каретными сараями и огромным садом – плодовым, овощным и цветочным, – что пологим склоном спускался к самой Траве. Крёгеры жили на широкую ногу; и хотя между этим ослепительным, бьющим в глаза великолепием и добротным, пусть и несколько тяжеловесным достатком в доме родителей Тони существовала заметная разница, было очевидно: у дедушки с бабушкой всё на несколько ступеней блистательнее, чем дома, – и это производило глубокое впечатление на юную демойзель Будденброк.

О каких-либо трудах по дому или, упаси Боже, на кухне здесь не было и речи; и если на Менгштрассе дедушка и мама тоже не придавали этому особого значения, то отец и бабушка по отцовской линии довольно часто внушали Тони, что надлежит вытирать пыль, ставя ей в пример покорную, благочестивую и прилежную кузину Тильду. Феодальные наклонности материнского рода пробуждались в маленькой барышне всякий раз, когда она, сидела в кресле-качалке, отдавала распоряжение горничной или лакею… Помимо них, в штате старых господ состояли ещё две девицы и кучер.

Что ни говори, а приятно, когда, пробуждаясь поутру в просторной спальне, оклеенной светлыми обоями, ты первым же движением наталкиваешься на тяжесть атласного стёганого одеяла; и весьма примечательно, когда к первому завтраку в комнате у террасы, покуда через распахнутые стеклянные двери тянет садовой прохладой, вместо привычного кофе или чая тебе подают чашку шоколада – да притом ежедневно «именинного», с толстым ломтем влажного сдобного кекса.

Этот завтрак Тони, за исключением воскресений, обыкновенно вкушала в одиночестве: дедушка с бабушкой спускались к столу лишь после того, как в школах начинались занятия. Покончив с шоколадом и кексом, она брала ранец, семенила вниз по ступеням террасы и следовала через ухоженный палисадник.

Прелестна была малютка Тони Будденброк. Из-под соломенной шляпки выбивались густые, вьющиеся от природы локоны – с годами её цвет заметно потемнел; а чуть выступающая верхняя губка придавала её свежему личику с живыми серо-голубыми глазами то выражение дерзости, что сквозило и в её грациозной фигурке: узкие ножки в белоснежных чулках она ставила с покачивающейся, упругой уверенностью. Многие в городе знали и приветствовали дочку консула Будденброка, когда она выходила из садовой калитки в каштановую аллею. Зеленщица, везущая тележку из деревни и придерживающая на голове корзину, украшенную лентами, могла крикнуть ей радушное: «God’n Morgen ook, Mamselling!» – а старый носильщик зерна Маттисен, шествуя мимо в чёрном сюртуке, коротких штанах-пумпах и белых чулках, из почтения даже приподнимал свой поношенный цилиндр…

Тони на мгновение задержалась, поджидая соседку – Юльхен Хагеншрём, с которой обыкновенно ходила в школу. То была девочка с несколько вскинутыми плечами и большими, блестящими чёрными глазами; она обитала по соседству, на вилле, сплошь увитой виноградной лозой. Её отец, господин Хагеншрём, чьё семейство появилось в городе сравнительно недавно, сочетался браком с девицей из Франкфурта – дамой с необычайно густыми чёрными волосами и самыми крупными в городе бриллиантами в ушах; к тому же фамилия её была Землингер. Господин Хагеншрём, совладелец экспортной фирмы «Штрунк и Хагеншрём», проявлял в городских делах немало рвения и честолюбия, однако в кругах со строгими традициями – у Мёллендорпов, Лангхальсов и Будденброков – его брак вызвал изрядное недоумение. Невзирая на энергичность в комитетах и советах, он не пользовался особой любовью сограждан. Казалось, он поставил себе целью при каждом удобном случае перечить представителям старинных родов, хитроумно опровергать их доводы, навязывать свои и всячески выставлять себя более способным и незаменимым, чем они. Консул Будденброк говаривал о нём: «Хинрих Хагеншрём навязчив в своих притязаниях… Он точно на меня лично нацелился: где только может – ставит препоны… Сегодня была сцена на заседании комиссии по делам бедных, а намедни – в финансовом департаменте…» И старый Иоганн обыкновенно прибавлял: «Старый смутьян!» Бывало и так, что отец с сыном возвращались к обеду сумрачные и подавленные… Что стряслось? Да сущие пустяки… Крупную партию ржи в Голландию упустили; «Штрунк и Хагеншрём» перехватили её прямо из-под носа; лис, сущий лис этот Хинрих Хагеншрём…

Тони слышала подобные речи довольно часто, чтобы питать к Юльхен Хагеншрём не самые добрые чувства. Они ходили вместе лишь потому, что были соседками, но чаще всего лишь досаждали друг другу.

– У моего папы тысяча талеров! – заявила Юльхен, полагая, что безбожно лжёт. – А у твоего-то, верно, и…?

Тони промолчала – от жгучей зависти и обиды. Затем, совершенно невозмутимо и как бы между прочим, проронила: – А мой шоколад сегодня был на редкость вкусен… А ты что пьёшь за завтраком, Юльхен?

– Кофе, – ответила Юльхен, брезгливо сморщив нос. – Мама говорит, шоколад – это для детей, которые растут неженками.

– А я пью его ежедневно! – отрезала Тони.

– Ну и пусть, – парировала Юльхен, – зато у моего папы тысяча талеров!

Тони вновь промолчала. После чего ещё спокойнее прибавила: – А мой папа, может статься, отправляет в Голландию такие партии, какие твоему отцу и во сне не виделись. И у нас дома, к твоему сведению, есть часы, которые играют музыку.

– У нас тоже есть часы, – не сдавалась Юльхен. – А у моего папы – тысяча талеров!

Тони шла молча, с гордо вскинутой головой.

– Да, чуть не забыла, – вставила Юльхен, – хочешь яблоко? Ха! А я тебе не дам! – И она плотно сжала губы, а её чёрные глаза увлажнились от удовольствия.

Порой к ним присоединялся брат Юльхен – Герман, бывший на пару лет старше. Имелся у неё и другой брат, Мориц, но тот был болезнен и учился дома. Герман был блондином, но нос его плоско лежал на верхней губе; он беспрестанно чмокал губами, ведь дышал он исключительно ртом.

– Глупости, – изрекал он, – у папы куда больше тысячи талеров.

Но примечательнее всего в нём было иное: ко второму завтраку он приносил в школу не обычный хлеб, а лимонную булочку – нежную овальную сдобу с коринкой, – да вдобавок накладывал на неё ломти языковой колбасы или гусиной грудки… Таков был его вкус.

Для Тони Будденброк это было в диковинку. Лимонная булочка с гусиной грудкой – должно быть, это несказанно вкусно! И когда он дозволял ей заглянуть в свою жестяную коробку, она не скрывала желания отведать кусочек. Однажды утром Герман произнёс: – Я не могу делиться за так, Тони, но завтра принесу лишний кусок, и он будет твоим – если ты мне за это чем-нибудь отплатишь.

На следующее утро Тони вышла в аллею и прождала пять минут – Юльхен не было. Она подождала ещё мгновение, и явился один Герман; он раскачивал на ремне свой коробок с завтраком и негромко чмокал.

– Ну, – промолвил он, – вот лимонная булочка с гусиной грудкой; здесь даже жиринки нет – одно мясо… Что ты мне дашь взамен?

– Ну… может быть, шиллинг? – предложила Тони.

Они стояли посреди аллеи.

– Шиллинг… – повторил Герман, сглотнул и выдохнул: – Нет, я хочу иного.

– Чего же? – спросила Тони; ради лакомства она была готова на всё…

– Поцелуй! – вскричал Герман Хагеншрём, обхватил Тони обеими руками и принялся вслепую тыкаться губами ей в лицо. С невероятным проворством она откинула голову, упёрла ранец ему в грудь и три-четыре раза со всей силы влепила ему пощечину… Он пошатнулся; но в тот же миг из-за дерева, точно чёрный бесёнок, выскочила Юльхен – шипя от ярости, она бросилась на Тони, сорвала с неё шляпу и безжалостно расцарапала ей щёки… С тех пор их товарищество сошло на нет.

Впрочем, Тони отказала юному Хагеншрёму вовсе не из застенчивости. То было создание весьма дерзкое; своей неуёмностью она причиняла родителям, и в особенности консулу, немало забот. И хотя она была девочкой способной и в школе быстро усваивала уроки, поведение её было столь возмутительным, что в конце концов даже начальница школы, фройляйн Агата Фермёрен, обливаясь потом от неловкости, явилась на Менгштрассе и в изысканнейших выражениях намекнула консульше, что юной дочери следует дать строгое внушение: потому как та, невзирая на кроткие предостережения, вновь была замечена на улице в очевидных шалостях.