Будденброки. Упадок одной семьи - Манн Томас

Однако внезапно объявился недуг – поначалу лишь лёгкое расстройство кишечника, против коего доктор Грабов предписал привычное голубиное мясо и ломтик французской булки; затем последовала колика с рвотой, повлекшая за собой необъяснимо стремительный упадок сил, изнурительный жар, бессонницу – и вместе с тем то вялое оцепенение, из которого болезнь уже не выпустила её до самого конца.

Когда доктор Грабов провёл с консулом на лестнице краткий и серьёзный разговор – а вскоре подле Грабова стал появляться и второй, приглашённый на консилиум врач, приземистый, чернобородый человек с мрачным взором, – облик дома точно преобразился. Стали ходить на цыпочках, переговариваться вполголоса; экипажам более не дозволялось громыхать по мостовой перед домом. В просторные покои вошло нечто новое, чуждое, необычайное – тайна, которую каждый прочитывал в глазах другого; мысль о смерти проникла в эти стены и безмолвно воцарилась в них.

И всё же дом нельзя было затворить окончательно, ведь прибывали родственники. Болезнь затянулась на две недели; спустя семь дней из Гамбурга прибыл старый сенатор Дюшан, брат умирающей, вместе с дочерью; а ещё через несколько дней пожаловала сестра консула с супругом – банкиром из Франкфурта. Их разместили в доме; окна их комнат, как и детских, выходили в сад, и если оттуда порой доносился детский смех, он звучал странно и точно неуместно подле того безмолвного, напряжённого шёпота, что стоял теперь в коридорах и на лестницах.

Наверху, у изголовья постели, сидел Иоганн Будденброк, сжимая в своей руке вялую ладонь старой Нэтте. Время от времени он подносил её руку к губам, и губы его мелко дрожали, но плакать он не мог. Он сидел так часами, едва заметно покачивая головой, и его круглое лицо, сохранившее доброе выражение и румянец, словно отказывалось принять совершающееся. Порой он вполголоса повторял: – Курьёзно… Курьёзно…

Старик, должно быть, вспоминал, как сорок шесть лет назад он так же сидел у смертного одра первой жены; как после – у одра другой; и как всякий раз жизнь после этого всё же продолжалась, и он сам продолжал жить – да столь долго, что это начинало казаться непостижимым. Он почти не предавался размышлениям; он лишь неотрывно и с упрямым покачиванием головы смотрел на собственное существование, которое ныне вновь совершало поворот – и совершало его вопреки его воле.

Временами он вдруг оживлялся и принимался говорить – не столько к окружающим, сколько к самому себе; изъяснялся то по-французски, то на нижненемецком диалекте, то на своём немецком, в который причудливо вплетались обороты из обоих языков: – Curieux! Curieux!

А когда мадам Будденброк испустила последний, совсем короткий и безмятежный вздох; когда в комнате, согласно стародавнему обычаю, тотчас занавесили зеркала и распахнули окно; когда доктор, сняв очки, покрыл лицо усопшей простынёй – тогда старик точно в один миг сделался ещё меньше и ещё старее. В кругу семьи он теперь сидел молчаливо, пребывая в каком-то отсутствии; если же порой подзывал к себе малютку Клару и, поглаживая её по головке, принимался что-то рассказывать – то внезапно умолкал на полуслове, точно позабыв, о чём шла речь, и подолгу смотрел в одну точку. – «Омнибус катит по городу…» – произносил он. Или: – «Гляди-ка, шмель на стене…» И вновь затихал – а после, словно возвратившись из долгого, полуосознанного странствия, внезапно обретал резкую ясность и произносил: – Жан, – assez, а?

Едва в городе появились отпечатанные на накрахмаленной бумаге траурные извещения за двумя подписями, едва начались визиты соболезнования и потянулись депутации, а в доме вновь заговорили о делах – старик наотрез отказался покидать свою комнату. Он более не желал являться ни в контору, ни на биржу, ни в клуб «Гармония». Он сидел наверху у окна, глядя в сад, и время от времени точно силился вновь стать прежним – отдавал краткие распоряжения, ронял ободряющие слова, но всё это звучало как-то отчуждённо и не сообразовывалось с его теперешним существом.

– Дай вам Бог счастья… а? Жан? И всегда – courage!

И Томасу: – Подсобляй отцу!

И Кристиану: – Стань человеком почтенным!

После чего умолкал, обводил всех взглядом и с последним «Курьёзно!» отворачивался к стене…

О Готхольде он до самого конца так и не обмолвился; и на письменное приглашение консула прибыть на похороны старик не отозвался.

Однако Готхольд всё же явился – в тот самый день, когда скончался и сам старик.

– Иоганн, – промолвил он своим высоким, приятным голосом, не протягивая руки, – как здесь… как обстоят дела?

– Этою ночью он отошёл, – сокрушённо отозвался консул и схватил руку брата, которая осталась холодной и безучастной в его ладони.

Готхольд сдвинул брови столь низко, что веки почти сомкнулись. Помолчав, он тихо спросил: – Никаких… распоряжений в последнюю минуту изменено не было, Иоганн?

– Никаких, – отрезал консул.

И тотчас он выпустил руку брата; более того – даже отступил на шаг назад. Лицо его, доселе выражавшее скорбь, сделалось суровым; в голосе прозвучала та непреклонная решимость, что всегда проступала в нём, когда речь заходила о «чести семьи и интересах фирмы».

– Я подал тебе руку в сей тяжкий и торжественный час как брат, – проговорил он, не поднимая глаз. – Но в делах… ты сам ведаешь, каков заведённый порядок.

Готхольд удалился. Впрочем, на похороны – когда толпы родни, знакомцев, деловых партнёров, депутаций, носильщиков зерна, конторских служащих и складских рабочих заполонили комнаты, лестницы и переходы, а все наёмные кареты города выстроились вдоль всей Менгштрассе, – на похороны он всё же явился вновь, к искреннему облегчению консула. Он пришёл с супругой, урождённой Штювинг, и тремя взрослыми дочерьми: Фридерикой и Генриеттой – обеими на редкость рослыми и костлявыми – и Пфиффи, восемнадцатилетней младшей, коя казалась непомерно малой и чересчур дородной.

А когда у могилы – у старинного склепа Будденброков за городскими воротами, на опушке кладбищенской рощи, – пастор Кёллинг из Марийской церкви, человек крепкого сложения с крупной головой и грубоватой манерой речи, воздал хвалу умеренности и богобоязненности усопшего… когда опустили гроб и собравшиеся стали расходиться, Готхольд приблизился к консулу и произнёс несколько негромких, сдержанно-почтительных слов. Он говорил о том, что намерен теперь «устроиться», «привести дела в порядок», «ликвидировать былое» – под чем, вероятно, подразумевал не только своё скромное бельевое дело, коего он не желал более касаться… «Упрямство против воли родителя не принесло ему благословения!» – подумал консул с внутренним благочестивым вздохом. И Готхольд, по всей видимости, помышлял о том же.

А на Менгштрассе консул проводил брата наверх, в комнату для завтраков, где оба господина, продрогшие после долгого стояния на весеннем воздухе в своих фраках, выпили по рюмке старого коньяка. Затем Готхольд обменялся с невесткой несколькими вежливыми и серьёзными фразами, погладил племянников по головкам – и ушёл, чтобы уже в ближайший «детский день» навестить Крёгеров в их садовом доме… Ликвидация прошлого началась.

Глава пятая

Лишь одно омрачало душу консула: отец не дожил до того дня, когда его старший внук официально вступил в дело; а произошло это уже к Пасхе того же года.

Томасу минуло шестнадцать, когда он покинул школьную скамью. За последнее время он изрядно вытянулся и со дня конфирмации – на которой пастор Кёллинг в своей суровой манере особенно внушал ему добродетель умеренности – носил исключительно «господское» платье, отчего казался ещё выше. На шее у него покоилась массивная золотая цепь – та самая, что была завещана ему дедом; к ней был прикреплён медальон с семейным гербом: гербом меланхолического свойства – на щите неровной штриховкой было изображено плоское болотистое поле и одинокая нагая ива на берегу. Ещё более древний перстень-печатка с зелёным камнем, который, по всей вероятности, украшал некогда руку того самого зажиточного ростокского суконщика, перешёл к консулу вместе с большой Библией.