Будденброки. Упадок одной семьи - Манн Томас

– Совершенно, Жан, совершенно! – поспешила ответить консульша, потому что на этот вечер она уже отпустила прислугу. – Но пойдём же почивать, а? Уж слишком поздно…

Впрочем, спустя несколько дней, когда консул в отменном расположении духа вернулся из конторы к обеду, всё же было положено принять в дом Антона Мёллендорпфа в качестве лакея.

Глава шестая

– Тони мы отдадим в пансион, и именно к фрейлейн Вайхбродт, – провозгласил консул Будденброк, и провозгласил столь решительно, что вопрос был исчерпан.

И, как уже было замечено, куда менее, чем Томасом, который с явной одарённостью входил в дела, Кларой, что росла бодрой и весёлой, или бедной Клотильдой, чей аппетит мог бы составить счастье любого ресторатора, – в доме на Менгштрассе были довольны Тони и Кристианом.

Что до последнего, то меньшей из бед было то, что он почти ежедневно после уроков бывал принужден пить кофе у господина Штенгеля, – хотя консульша, коей это в конце концов показалось чрезмерным, однажды направила почтенному учителю изящную записочку с приглашением пожаловать в дом «для объяснений».

Господин Штенгель явился в своём парадном воскресном парике, в высочайших, крахмальных «отцеубийцах» и в жилете, утыканном ланцетовидными карандашами; они сидели с консульшей в «пейзажной», тогда как Кристиан из столовой тайком подслушивал их беседу. Сей превосходный воспитатель, хоть и не без некоторой скованности, излагал свои воззрения весьма красноречиво; он рассуждал о знаменательном различии между «линией» и «чертою», поминал прекрасный зелёный лес и злосчастный угольный ящик, а главное – на всём протяжении визита неустанно употреблял вводное слово «вследствие чего», которое, по всей видимости, мнилось ему наиболее уместным в столь благородном окружении.

Спустя четверть часа в комнате возник консул, отослал Кристиана прочь и выразил господину Штенгелю живейшее сокрушение по поводу того, что сын дал повод к неудовольствию…

– О, помилуйте, господин консул, покорнейше прошу! Голова бойкая, натура живая – истинный ученик Будденброк. И, вследствие чего… однако же несколько дерзок, если позволите заметить, гм… и, вследствие чего…

Консул со всей учтивостью проводил его, после чего господин Штенгель, рассыпавшись в поклонах, удалился… Но это было ещё полбеды.

Самое худшее открылось позже: стало известно, что ученику Кристиану Будденброку однажды вечером было дозволено отправиться с приятелем в городской театр на шиллеровского «Вильгельма Телля». Роль Теллева сына, Вальтера, исполняла молодая особа – некая демуазель Мейер-де ла Гранж, и с именем её было связано одно весьма щекотливое обстоятельство.

Она имела привычку – шло ли то к роли или нет – неизменно являться на сцене с бриллиантовой брошью, причём брошь сия была заведомо подлинной: всему городу было известно, что то подарок молодого консула Петера Дёльмана, сына покойного оптового торговца лесом. Консул Петер принадлежал к числу тех господ, которых в городе именовали «сютиёрами» (как, к примеру, и Юстуса Крёгера), – иными словами, вёл образ жизни весьма вольный и предосудительный.

Он был женат и даже имел малютку-дочь, однако уже давно пребывал в раздоре с супругой и жил на холостую ногу. Состояние, оставленное ему родителем, чьё дело он номинально продолжал, было весьма значительно; поговаривали, впрочем, что он вовсю проедает основной капитал. Его чаще всего можно было застать в «Клубе» или в Ратскеллере за завтраком; каждое утро около четырёх часов его якобы видели на улицах города; нередко он наезжал по делам в Гамбург. Но прежде всего он был страстным приверженцем Мельпомены: не пропускал ни единого представления и принимал самое живое участие в судьбах актрис. Демуазель Мейер-де ла Гранж была последней в череде молодых артисток, которых он за минувшие годы удостоил бриллиантами…

Итак, вернёмся к делу: молодая дама в роли Вальтера Телля – да-да, и в этой роли она не рассталась со своей брошью – выглядела столь очаровательно и играла столь трогательно, что у ученика Будденброка от избытка чувств на глаза навернулись слёзы; более того: он отважился на поступок, возможный лишь в порыве безрассудного восторга.

В антракте он приобрёл в цветочной лавке напротив букет за одну марку и восемь с половиной шиллингов – и, сжимая его в руках, этот четырнадцатилетний желторотый юнец с непомерным носом и глубоко посаженными глазками промаршировал к закулисному входу. Поскольку никто не преградил ему путь, он столкнулся у дверей уборной с фрейлейн Мейер-де ла Гранж, коя в ту минуту беседовала с консулом Петером Дёльманом.

Консул едва не повалился со смеху, привалившись к стене, при виде Кристиана с его подношением; новый же «сютиёр» со всей серьезностью отвесил Вальтеру Теллю свой лучший поклон, вручил цветы и, медленно покачав головой, произнёс тоном, который от избытка искренности звучал почти надрывно: – Фрейлейн, сколь же дивно вы играли!

– Ну, посмотрите-ка на этого Кришана Будденброка! – возопил консул Дёльман на своём широком выговоре.

Фрейлейн Мейер-де ла Гранж вскинула свои прекрасные брови и осведомилась: – Сын консула Будденброка? – После чего с величайшим благоволением потрепала своего нового поклонника по щеке.

Таков был казус, который Петер Дёльман тем же вечером поведал в «Клубе»; с невероятной быстротой история разнеслась по городу и достигла ушей директора школы, а тот счёл своим долгом сделать её предметом доверительной беседы с консулом Будденброком.

Как принял это консул? Он был не столько разгневан, сколько попросту ошеломлён и глубоко удручён… Когда он поведал об этом супруге, он сидел в «пейзажной», чувствуя себя окончательно сломленным.

– Вот наш сын – вот в каком направлении он развивается…

– Жан, Бог мой, твой отец бы над этим только посмеялся… Ты непременно расскажи об этом в четверг моим родителям: папа будет в полном восторге…

Тут консул вскипел.

– О да, я нимало не сомневаюсь, что он будет в восторге, Бетси! – воскликнул он. – Его порадует, что его легкомысленная кровь и его безбожные замашки живут не только в Юстусе, этом… «сютиёре», но, как видно, и в одном из его внуков… Чёрт побери, ты принуждаешь меня к подобным речам! Он бегает за этой особой! Он тратит карманные деньги на эту лоретку!.. Он сам того не ведает, нет; но наклонность – наклонность уже проявляется!

Да, случай был прискверный; и консул был тем более потрясён, что и Тони, как уже упоминалось, вела себя далеко не безупречно.

С годами она оставила привычку дразнить городских чудаков; однако она всё чаще и всё дерзее училась закидывать голову и выказывала – в особенности во время летнего житья у деда с бабушкой за городскими воротами – досадную склонность к спеси и тщеславию. Однажды консул к великой досаде застал её за чтением клауреновской «Мимили» в компании мадемуазель Юнгман; он пролистал книжицу, не проронив ни слова, и навсегда запер её под замок.

Вскоре после того разнеслась весть, что Тони – Антония Будденброк – в одиночестве прогуливалась за воротами с гимназистом, приятелем её братьев. Фрау Штут, та самая, что была вхожа в «лучшие дома», приметила их и, закупая ткани у Мёллендорпфов, обронила, что мадемуазель Будденброк, право же, входит в ту пору, когда… – и госпожа сенаторша Мёллендорпф в шутливом тоне пересказала это консулу. Прогулки были строжайше запрещены.

Однако затем открылось, что мадемуазель Тони в тех старых дуплистых липах сразу за городскими воротами – деревьях, что были лишь кое-как подлатаны замазкой, – оставляет и забирает записочки: тайную переписку с тем самым гимназистом. Когда это выплыло на свет, стало очевидно: пятнадцатилетнюю Тони надлежит взять в более строгие руки – и отдать в пансион, в заведение фрейлейн Вайхбродт, что на Мюленбринк, дом номер семь.

Глава седьмая

Тереза Вайхбродт была горбата – столь горбата, что едва ли возвышалась над столом. Ей исполнился сорок один год; но поскольку она никогда не придавала значения внешней привлекательности, то и одевалась точно дама лет шестидесяти или семидесяти. На её седых, тщательно завитых височных локонах покоился чепец с зелёными лентами, спадавшими на узенькие, почти детские плечи; на её скромном чёрном платьице никогда не видели и тени украшений… если не считать большой овальной броши, на которой фарфоровой миниатюрой красовался портрет её матери.